Цитаты из книги Царь велел тебя повесить

Coрок один, пятьдесят восемь, семьдесят. Женщины после сорока сливались для меня в безликую толпу, у них были вялые щеки, понимающие глаза и слишком полные плечи. Имя им было Таратал то есть все остальное

Оглядываю нынешние осень и зиму, как ржавые, из-ломанные вагоны, а за ними целый поезд таких же, развороченных, непристойных, будто на месте крушения, оглядываю пассажиров, уехавших из моей жизни на этом поезде, и думаю, что тупосердие не единственное слово, за ним хмуро маячат поругание, серость, двоедушие, хамство и прочий невыносимый Schweinerei.

Ведь ты чувствуешь себя богом, когда владеешь страхами другого человека, можешь с ними играть, как с красными стеклянными шариками, можешь воплощать их один за другим, наслаждаясь его смятением.

В тюрьме люди становятся похожими, они густо пахнут отчаянием

Некоторые не боятся шутить со смертью, потому что носят в себе особую уверенность, мелкую, будто горчичное зерно в перстне. Уверенность в том, что сам ты никогда не умрешь

Теперь я понимаю, что дружба заключает в себе сообщение только отчасти, в остальном это открытие. Ладно, Голдинг сказал это об искусстве, но дружба и есть искусство! Самое трудное после шумерской борьбы на поясах.

смерть и несвобода происходят из одного кащеева яйца...

Вещи обманывают нас, ибо они более реальны, чем кажутся, писал Честертон. Настоящие вещи живут в скрытой возможности, а не в свершении, вроде пачки бенгальских огней или пакетика семян

Ты понимаешь, что твои обстоятельства сгустились оскорбительным образом, но высказать ничего не можешь, потому что в тебе зреет не злость, а ярость — и ярости нужен выход покрупнее.

Мысли становятся ломкими, как жуки-плавунцы, и носятся сами по себе, в глазах темнеет, легкие раздуваются, будто белье на ветру, и — наконец! — тебя заливает плотным, невыносимым зноем с ног до головы, и ярость вдруг созревает в твоем сердце, словно бедуинский сыр от жары и тряски.

Однажды ты просыпаешься и понимаешь, что тебе тридцать шесть, ты покрыт кольчугой, словно рыбьей чешуей, и неповоротлив, словно чугунный замковый мост.

Память у меня существо женского пола – она является во всем сиянии, когда ее не звали, и сьеживается в комочек, когда просят показать или потрогать. Чтобы заставить ее уступить, надо отвернуться и смотреть в другую сторону.

Фильм будет о том, что если человек занят делом, то свобода ему, в сущности, не нужна.

Ты же знаешь, что люди на три четверти состоят из воды? Выходит, если мы соединимся, то воды станет шесть четвертей и она перельется через край. Все здесь поплывет, вода закружится, свернется воронкой и быстро-быстро унесет и кровать, и гостиницу, и город, и эту смешную страну, и без того похожую на замерзший аквариум.

"У литовцев есть бог пчёл и бог льна, бог, ведающий брожением пива, и даже бог, дующий на волны, а бога дружбы нет".

Вот вечно так с русской литературой: ее вроде любят, штудируют, пишут о ней монографии, разлагают ее на ртуть и свинец, а как доходит до дела, все как будто выпадает в бессмысленный теплый осадок, никто ничего не знает, не читает и понять не может.

Старость - как чердак у тебя в доме, бывают такие, удобные, маленькие, со складной лесенкой, которая выскакивает, когда открывается люк. Ты ходишь под этим люком туда и сюда, не замечая его, но с каждым годом оттуда дует все сильнее и сильнее, и однажды ты решаешься заглянуть, откидываешь крючок и - оп-ля! - оказываешься на чердаке, среди чемоданов, с которыми когда-то приехал в этот город.

Такие простые вещи, как вода и электричество, вернее их отсутствие, могут заставить тебя страдать не меньше, чем удары подкованным ботинком по почкам

Люди верят написанному или сказанному больше, чем увиденному