F20

Все, что мы сделаем или не сделаем, заранее не имеет смысла.

В то, что все может сложиться нормально, бабушка изначально не верила и поэтому решила просто ждать, пока весь ад грянет в свои цимбалы

Его отношения с мамой вообще были крайне лаконичными. Он или что-то давал, или забирал.

К серьезным отношениям готовы только те, кто вообще ни на что в этой жизни не годен.

Что такое быть нормальной, проносилось в моей голове, и почему Анютик – ненормальная? Она слышит голоса и хотела выкинуться в окно. А мама? Она, что, нормальная? И аэробика, и лежание в кровати – это все нормально? А папа? Он поджег маму и Анютика, он хотел, чтобы они умерли – неужели эти люди могут считаться нормальными, а Анютик – нет?

Везде, насколько я могла видеть, были могилы. Ангелы, кресты, в лунном свете мерцали золотые буквы на памятниках, сливаясь в бесконечные обещания не забыть любимую доченьку, жену и мать, мужа и отца, сына, брата, сестру, племянницу, бабушку, дедушку, тётю и дядю, как будто даже после смерти этих людей нельзя было оставить в покое, и буквы, как фонари, освещали живым ночную дорогу к могилам, чтобы живые могли прийти и изводить мёртвых своим бесконечным нытьём.

- А вы решили портрет не делать? - поинтересовалась мама, толкнув локтем Толика, чтобы он не забывал про водку.

• Ой, нет! - Мама Марека поморщилась. - У меня вот, знаете, какое-то предубеждение против этих портретов.

• Мне всё время кажется, что будут ходить какие-то люди и смотреть на его могилу, и это как-то нарушает интимность смерти, - сказала мама Марека.

Я смотрела на пьяного, ссутулившегося, производящего массу ненужных движений Марека и не могла понять - как ещё несколько часов назад я могла думать, что люблю его? Как я могла стоять и смотреть на него через глазок, а сердце моё тряслось и ухало, как запертая в клетку сова?

Бабушка мрачно заключила, что профессию в нашей стране Анютик теперь точно не получит. Мне хотелось сказать, что, даже если бы Анютику в диагнозе написали "ангел восьмого легиона небесного войска", она бы всё равно никакую профессию не получила, но не из-за диагноза, а из-за своих личных качеств.

– Стоит только на секунду отключить процесс собственного бурного воображения, и ты обнаруживаешь себя резиновой куклой, которую вертит, как хочет, откровенный клоун, – сказала я. – Весь мир на этом держится, мама, на том, что ты, я и все прочие женщины думают про страстную любовь.

Это просто такой закон. Всё, что больше не нужно, начинает мешать. И тогда появляются другие, те, кто могут забрать у тебя ненужное.

Они - игроки. А мы все, все тут их игрушки.

Мы лежали с Мареком на кровати, я спросила: как будет по-польски любовь? И он ответил: милошчь. Милость и милошчь, как это похоже, милость и есть любовь. Любовь. В этой земле, в могиле, милость, доступная и червям, и кротам со слепыми глазами, милость, которая не делает различий, у которой нет важного и неважного, нет смерти и нет жизни.

В тринадцать лет начались месячные, а вместе с ними пришли неотвязные мысли о мужчинах и о том, чем с ними, при благоприятных условиях, можно заняться. Мне было глубоко плевать, о каких мужчинах мечтать, – любой, кого я встречала на улице, становился первым кандидатом в мои фантазии. Мальчик, старик, урод – все это меркло перед тем простым соображением, что у каждого из них есть член

Как и многим мужчинам, ему почему-то казалось, что счастье женщины состоит из ограниченных и очень простых вещей, типа того, что изображается в рекламе. Вот дом, вот кухня с красивыми сковородками, вот дети, вот кокер-спаниель, а вот и платья в шкафу, духи на столике, крем в ванной. Разве же это не счастье?