— Ну пожалуйста… — совсем тихо добавила она.
Он смотрел на нее во все глаза, и лицо его становилось каком-то мягким — пропал жесткий очерк губ, скулы округлились, и даже стрельчатые ресницы, кажется, легонько загнулись кверху.
— Господи, да ты, оказывается, еще и трусиха! — проговорил он так восторженно, словно во всей Вселенной смелых было пять миллиардов, а трусиха — она одна.