Цитаты из книги Жизнь Ван Гога

Стать художником - это значит вступить в единоличный спор, в котором неоткуда ждать помощи, с чудовищными космическими силами, навсегда стать рабом жуткой тайны неведомого, отринуть все то, чем ограждают себя от бед осторожные люди.

Чтобы раздобыть немного денег Винсент иногда сердито хватает в охапку несколько своих полотен и несет их старьевщику, который перепродает их как "бывший в употреблении холст", на котором можно писать снова.

«И однако, я предпочитаю писать не соборы, а человеческие глаза, потому что в глазах людей есть нечто такое, чего нет в соборах, даже в самых величественных и громадных»

Он говорит себе, что похож на птицу, запертую в клетке, которая весной бьется о прутья решетки, чувствуя, что должна что-то сделать, но не в силах осознать, что именно. «Ведь кругом — клетка, и птица сходит с ума от боли». Так и Винсент ощущает в своей душе дыхание истины. Что-то бьется в его груди. Но только что это? Что он за человек? «В моей душе есть нечто, но что?» Этот стон то и дело оглашает поля Боринажа, опустошаемые ледяными ветрами.

Иной несет в душе своей яркое пламя, но никто не заходит погреться около него, прохожие замечают лишь маленький дымок, выбивающийся из трубы, и идут своей дорогой. Так что же теперь делать: поддерживать этот огонь изнутри, хранить в себе соль мироздания, терпеливо и вместе с тем с нетерпением ждать того часа, когда кто-нибудь пожелает прийти и сядет у твоего огня и, - кто знает? - быть может, останется с тобой?

«Мои картины, — говорит Винсент, — напоминают отчаянный тоскливый вопль»

Цвет — это поэзия. Благодаря ей живопись уподобляется пламени: в страстном, сокрушительном, как атака, порыве должна она схватить нестойкую преходящую красоту вещей и их сокровенный смысл, но, чтобы добиться этого, надо писать «на одном дыхании», научиться стремительности, поставить на службу цвету кисть удивительной подвижности. Хотя все сомнения Винсента остались в прошлом, тем не менее легкость, которой он достиг, всего лишь начало.

Лучше ничего не говорить, чем слабо выразить то, что хочешь сказать.

"Не следует искать в жизни слишком легких путей", - писал он Тео.

Мороз опалял кожу, как огонь. А Винсент — весь огонь. Огонь любви и веры.

Он не изъявлял никакой склонности к той или иной профессии. Работать? Да, работать надо, вот и все. Труд — необходимое условие человеческого бытия. В своей семье он найдет набор прочных традиций. Он пойдет по стопам своего отца, своих дядей, поступит, как все.

Дня через два Винсент работал неподалеку от лечебницы — он писал каменоломню Гланом среди выжженной травы, приобретшей «оттенок старого золота». Дул порывистый мистраль, звенели стрекозы, «любимые Сократом стрекозы», которые, по словам Винсента, «все еще поют на древнегреческом».

«Больше всего я хочу научиться допускать такие неточности и погрешности против правил, такие видоизменения и искажения действительности, чтобы в результате получилась — да, если хотите, — ложь, но более правдивая, чем любая буквальная правда».

Не надо насилия, - говорил он. - Берегите свое достоинство, ведь насилие убивает все доброе в человеке.

Материальные трудности, лишения, нищета - всё это лишь выкуп, который надо уплатить за право числиться среди избранных рода человеческого. Всегда и за всё надо платить.

Бывают разные бездельники... Бывают такие, что становятся бездельниками в силу лени или слабости характера, низости натуры... Но есть и другие бездельники - бездельники поневоле, которые чахнут от неуёмной жажды действия, но ничего не делают вследствие невозможности что-либо предпринять, потому что они как бы заключены в тюрьму. Бездельники такого рода "иногда сами не знают, на что они способны".

Все стало на свои места, вошло в колею банальной повседневности. Трагический чародей, который сорвал с этого мира внешний обманчивый покров, спит наверху, на холме, под плющом, разросшимся на его могиле, впервые наконец обретя покой в бездне небытия.

Винсент не просто страстный человек — он сама страсть. Страсть, пожирающая его, направляет его жизнь, подчиняя ее своей собственной жуткой, неумолимой логике.