Эссе о русской культуре

Откуда пошла и что есть русская культура? Уточним, русское культурное пространство? Даже иностранец сразу вспомнит Достоевского, Толстого, Чехова, Пушкина, а ещё РПЦ.

Владимир Ильин рассматривает русскую литературную традицию сквозь призму развития нравственности и религиозных прений. Он повествует про писателей, учёных, духовных деятелей в парадигме русского православия, открывая имена малоизвестные широкой публике, как то Василий Розанов, Н. Лосский, о. Павел Флоренский, Н. Фёдоров, преп. Серафим Саровский, С. Франк, Л. Шестов и др. Кроме того размышляет она и о культурных феноменах, как то колокольный звон.

Его биографии не берут целью унылое повествование о жизни и творчестве в хронологическом порядке. Они не классифицируют деятеля с позиции места в школьном учебнике, но приоткрывают дверь в кузницу, где ковалась личность. В. Ильин рассматривает творчество как чаяния, мучения и религиозные сомнение, как одержимость даймоном и оду Богу. Кроме того автор помещает своих литературных любимцев (каждого он любил, о каждом писал с трепетом и уважением) в историко-культурный контекст. СССР для В. Ильина - однозначно негативное явление, пляска мелких бесов, которым не дано даже дорасти що бала Воланда. Отношение к СССР - лакмусовая бумажка для творца, произведения в оппозиции к методу соцреализма - истинное творчество.

Для биографических работ В. Ильина следует постфактум изобрести специальный метод, нечто вроде религиозно-контекстуального, мировоззренчески-текстологического анализа, где объектом работы выступает личность во всей её противоречивости, а предметом - демоны и ангелы, диктующие свою волю в их количественном и качественном аспекте.

Нельзя при этом впасть в заблуждение и назвать В. Ильина снобом, ханжой и религиозным фанатиком. Это человек тонко чувствующий, несколько меланхоличный, а главное, понимающий и принимающий. Он подходит к биографии с позиций агиографии и воссоздает житие, где горнилом для души является грех, где сомнение - путь к истине, где "нищета духа" не равна скудоумию, а почитание не суть фарисейство. Он фиксирует истовость духовных поисков через заблуждение, проявления гордыни, слабость и укрепление духа, метания между атеистической наукой и научным объяснением христианства. Для него объекты биографических изысканий прежде всего люди во всем их величии и страдании.

А что другое могло выйти из-под пера человека, который признавал духовную составляющую эротизма, рассматривал веру как высшее разумение, всю жизнь боялся образа Петуха, преследующего его с детства, не боялся признаться в муках пола и телесного стыда, искал, сам метался и никогда не позволял своему уму вписать мировоззрение в рамки самодовольства.