Авансцена. Мемуарный роман

Ведь сделал то, что должен был сделать. Сказал свое слово об интеллигентах.
... Я написал об этой породе, этих изгоях в родном краю. Трижды, четырежды их выпалывали, освобождая от сорняков пшеничное народное поле, их распинали и истребляли в подвалах Гороховой и Лубянки, их высылали на пароходах, на бажах, в поездах и теплушках, сперва - на чужбину, потом - на каторгу, преследовали, морили голодом, травили безграмотными декретами и доносительскими статьями, их унижали со сладострастием, их покупали подачкой, кормушкой, какой-нибудь бляхой, званием, чином, у них отбирали честь и достоинство и все же извести не смогли. Заплеванные, почти растоптанные, вечные пасынки, еретики, они встают из крови и грязи и снова делают свое дело - внушают, что не хлебом единым...

Уже с полгода передо мной мерцала будущая комедия, она все больше меня захватывала. Весьма поучительная история про то, как растроганные интеллигенты сами слепили себе начальника, который стал ими помыкать. Что побудило их так способствовать возвышению безграмотной бездари? Вечный отечественный сюжет! Это всегдашнее чувство вины перед меньши́м беспородным братом. Эта потребность просить прощения за знания, за профессорский статус, даже за свой генетический код. Это отеческое покровительство, так незаметно и так естественно переходящее в подчинение. Это почтительное отступление перед напористой, наглой силой, уверенной в своем праве на первенство. Сколько же раз на родных подмостках разыгрывалось подобное действо!

Дело было даже не в Солженицыне и не в других оппозиционерах, избравших перо своим оружием. История завершила круг, персонажи поменялись местами. Равно как симпатии и антипатии. Новая грозная империя уже ощутила родство со старой, она уже больше не ощущала в Пушкине своего союзника. Он был вознесен и канонизирован, но безошибочным тайным инстинктом она в нем чувствовала врага. Чем больше я старался понять самодержца и его присных, тем убедительней они выглядели для этих читателей "Медной бабушки". Естественная солидарность властей, если не классовая, то "новоклассовая", во всяком случае физиологическая, встала на пути моей пьесы.

В тот день, когда дубчековская команда объявила об отмене цензуры, я понял, что дело добром не кончится.
Ибо тот лагерь (или зона), в который входила Чехословакия, не был способен существовать при открытом выражении мыслей. Над этим хрупким ростком надежды сразу нависла тень обреченности. Никакие заверения в преданности умилостивить Москву не могли. Уже сама знаменитая формула о новой модели социализма, так сказать, "с человеческим лицом" воспринималась нервно и злобно, как замаскированное оскорбление. Стало быть, наш социализм являет лишь звериный оскал?

Патриотическое чувство отнюдь не помеха человеку ощущать себя гражданином планеты, да ещё такой маленькой и взаимозависимой. Я знал, что чувство это интимное, тихое, связанное с ностальгией, не патетическое, а поэтическое.
... Но стоит лишь о нем завопить - с надрывом, с гордыней, нелепым пафосом - и что остаётся от патриотизма? Любовь, обнародованная на площади, превращается в обычный товар и хуже того - в предмет спекуляции. Патриотизм, ставший профессией, в устах лабазников и ярмарочных зазывал сразу утрачивает все человеческое. В нем появляется нечто рычащее, нечто звериное, патологическое. Оказывается, он может шагать только под военные марши, под вопли угроз, в одной униформе. Не отличаться, не различаться, скорее, скорее, слиться в хоре, выбросить руку в приветственном жесте! Скорее вытащить несогласных, упрямо стремящихся сохранить необщее выражение лица. "Тише, тише, господа! Господин Искариотов, патриот из патриотов, приближается сюда", - предупреждал русский сатирик еще в середине прошлого века.

Но и нашедшие меня письма творили свое благое дело. То повседневное одиночество, к которому присужден литератор, часто с ним шутит дурные шутки. То и дело его охватывает мучительное ощущение ненужности своего труда. Оно поселяется рядом с ним, как домовой, как нечистая сила, анчутка, злыдень, вот-вот увидишь его омерзительные черты, его издевательскую ухмылку. Кажется, что тебя спасает одно только твоё графоманство, неутолимая страсть к бумаге, к чёртову письменному столу. Внушаешь себе: будет ответ - отлично, не будет - быть по сему, ты должен излиться, исторгнуть плод. И все-таки есть тайная связь между тем, кто пишет, и тем, кто читает, даже если не знаешь о нем, даже если он не прочтёт. Не только ты зовешь его к чтению, и он толкает тебя к перу... Но все ж, когда однажды услышишь неведомый отклик издалека, он прозвучит как благовест. А если к тому же он донесется в твой горький час, то дорог вдвойне - он искупает любое лихо.