The Villa on the Hill

- Не сочтите за похвальбу, но я не из тех, кто способен наврать с три короба, чтобы себя выгородить. -(Эдгар).

- Как можно принимать мудрые и взвешенные решения, когда сидишь на вулкане? -(Эдгар).

Теперь она понимала: в том, что они с Роули засунули труп в машину и спрятали его в безлюдном месте на склоне холма, было что-то непристойное, омерзительное. (...)

Все, что случилось с Мэри, было так фантастично, так не соответствовало стилю жизни таких людей, как она, что казалось случившимся в кошмарном сне.

— Я все на свете отдала бы за возможность промолчать, но такой возможности у меня нет — иначе это было бы нечестно. Я должна сообщить вам факты, а потом поступайте, как сочтете нужным. -(Мэри).

— Не кажется ли вам, что чем лучшего о вас мнения люди, тем чаще надо это мнение подтверждать? -(Роули).

— Я должна все ему рассказать, Роули.
— Зачем? — вскричал он в изумлении.
— Я не могу выйти за него замуж, когда на совести у меня такое. Это было бы нехорошо. Я не знала бы ни минуты покоя.
— Ваш покой! А о его покое вы не думаете? По-вашему, он скажет вам спасибо за то, что вы все это ему выложите? Говорю вам: все обошлось. (...)
— Но существует же такое понятие, как честность!

— У Эдгара сильный характер. Он меня любит. Понимаете, Роули, мне в последние годы жилось очень несладко. Хочу теперь, чтобы кто-то обо мне заботился. Мне нужен человек, на которого я смотрела бы снизу вверх. -(Мэри).

- Я так и не поняла до конца, почему бедный юноша покончил с собой. Меня совсем замучили угрызения совести. -(Мэри).

- Знаете, случай иной раз не мешает, а помогает злоумышленнику. -(Роули).

Роули совал голову в львиную пасть явно из любви к острым ощущениям — ему нравилось подвергать себя опасностям.

— Вы женщина, а значит, актриса от природы, — изрек Роули.

(...), но именно эта атмосфера беззаботного наслаждения жизненными благами вызвала у нее тягостный приступ угрызений совести. Мэри вспомнила о несчастном юноше, который лежал сейчас под открытым небом на склоне холма неподалеку от реки Арно, лежал с пулей в сердце. Его удел — и их, этих людей!

Как мучительно об этом думать!

В этой просторной комнате мебель эпохи Возрождения соседствовала со скульптурными изображениями Пречистой девы работы Сансовино и Дезидерио де Сеттиньяно; на стенах же висели картины Перуджино и Филиппино Липпи.

Ради Роули теперь, как и ради себя самой, ей надо быть крайне осторожной. Мэри ощутила безграничную благодарность Роули. Как он хладнокровен, как здорово все продумал! Кто мог подумать, что у такого праздного и беспечного человека такая железная воля! (...)

Пусть он не самый полезный член общества, зато верен в дружбе. Этого у него не отнимешь.

— Ты просила не забывать тебя. Я-то забуду, но ты — не сможешь.
(...)
Вдруг раздался оглушительный хлопок и затем звук падения тела. Молодая женщина вскрикнула от испуга и вскочила с кровати. (...) Юноша лежал у окна, и лунный свет лился на его лицо. Она бросилась на колени рядом с ним и стала звать его по имени:

— Карл! Карл! Что же ты наделал!

- Бедная дурочка! Как же ты глупа, как ужасно глупа! Не надо тебе играть с мужчинами в такие игры, как со мною. -(Карл Рихтер).

— Застрели! Думаешь, жизнь хоть что-то для меня значит? Ты сбросишь с моих плеч тягчайшее бремя. Стреляй! Стреляй — и я прощу тебе все! Я люблю тебя! -(Карл Рихтер).

— Ты дала мне то, ради чего стоит жить. Теперь у меня есть ты и, значит, есть все. Не хочу даже и думать о будущем. Жизнь не так уж непроглядно черна; что-нибудь да изменится к лучшему. -(Карл Рихтер).
— Ты не забудешь то, что было? -(Мэри).
— Никогда.