Гофман

Мой мозг, кажется, иногда бунтует и с боем, резнёй и самурайскими выкриками отвоёвывает у меня, нерадивого тела, право на чтение нон-фикшн. Поскольку бои у нас весьма продолжительны, а сдаюсь я всё же довольно редко, то и восхищаюсь нехудожкой я тоже изредка. Может, читай бы я её чаще — не приходила бы каждый раз в экстаз. Но вот пришла.

Наверное, не так много можно сказать о самой биографии, как… но скажу прежде о самой биографии: пока читаешь, действительно начинаешь верить автору, который заявляет тебе в лицо, мол, «тут разные биографы всё путали, кто из дружественного расположения, кто из стремления побольше заработать на сенсации, я же пишу максимально правдивую и беспристрастную книгу». И так всё по полочкам разложено, и так удобно по этим полочкам взбираться — как по лесенке… как вдруг я открываю «Гофманиану» Тарковского и — о боже, буквы бегут со всех ног, сверкая засечками, в панике спрыгивая со страниц и водопадом скатываясь по уже настоящей бетонной лестнице, на которой я сижу третий час в ожидании, когда же настанет утро и меня выпустят (я застрял в пролёте, пытаясь уйти с работы без кодовых замков), мощный поток не в силах вышибить ещё более мощную дверь парой этажей ниже, и пролёт затапливает… затапливает… затапливает… я ухожу на четвёртый этаж… и там тону, захлёбываясь под самой крышей… а дальше всё выше и выше… с мыслью о том, что сбылась моя последняя мечта уметь ходить сквозь стены.
Ну так вот, что это было, спросите вы. А я о Гофмане, да. Вернее, о Тарковском. Вернее, о том, что КАК МОЖНО ЧЕТЫРЁХЭТАЖНЫЙ МАТ ПОСЛЕ СТАРАТЕЛЬНО ВЫВЕРЕННОЙ БИОГРАФИИ ПОМЕЩАТЬ КХМ ПРОИЗВЕДЕНИЕ, В КОТОРОМ СНОВА ЖЕ ИСКАЖЕНЫ ВСЕ ФАКТЫ. Будто Тарковский сознательно причислил себя к той плеяде горе-биографов. Нет, поймите, это не художественный вымысел. Он пользуется искажениями вместо клей-момента, дабы склеить намертво одинаковые полюса магнита. И нелепостью этой мешанины пестрит в глазах, режет слух, уродует душу, искажается ясное сознание разума, ну и желудок, конечно же, выворачивает наизнанку… если у утопленника ещё возможен рвотный рефлекс. Ну так вот, о чём я бишь. О том, что Тарковский не знал, как склеить сюжет.

И вот читаю я это наказание, и до жути мне не хватает зрительного ряда и игры актёров, и всё пытаюсь представить, как он это видел. А представляется у меня по этому сценарию не Тарковский, а такой, знаете, наивовсе маркозахарищный Марк Захаров. Хоть тресни. И скучно — потому что иронии нет ни капли. НУ НЕЕЕТ, ЭТО ЖЕ ТАРКОВСКИЙ, говорю я себе, и отчаянно пытаюсь поместить несчастного Гофмана, заблудившегося во времени и в своих произведениях, в этот вот самый водоём с длинными жуткими непрестанно колыхающимися водорослями, в котором захлебнулся уже не единожды… Да уж, хватит меня-утопленника, тут оно конечно четыре этажа, но Гофман слишком велик, не поместится.

Скажете мне, это же сценарий, все сценарии оч бедны на всякую там бутафорию, обстановку, художественность… пьеса же, что с неё взять. Но во-первых, это не пьеса, а оч даже прозаически-описательная зарисовка страниц на писят, а во-вторых Я ЛЮБЛЮ ЧИТАТЬ СЦЕНАРИИ И ПЬЕСЫ. В начальной школе я обожал Михалкова, Метерлинка, в средней — перечитывал по десятку раз Гоцци, Шварца и Ибсена, в старшей любил Брагинского, Горина, Зорина, Вампилова, в универе — боготворил Кальдерона, и настолько, что все поля книжки зарисовывал его персонажами. Почему я так люблю «Моби Дика» — потому что там, помимо бесподобной энциклопедии про китов, Тэштиго лезет на мачту:

Пьесы всегда для меня были БОЛЕЕ ВЫРАЗИТЕЛЬНЫМИ, персонажи сразу вставали и оживали, ходили, ели, пили, скандалили, встревали и привередничали. Так что ежели речь о том, что я не могу преобразить в жизнь условность — то вот не ко мне это.
И от грязноснежного кома Тарковского я в осадке. Если конечно, утопленники, вместо того, чтоб всплывать, могут выпасть в осадок.

Перед сценарием «Гофманианы» в книжке помещён ещё «Дон Жуан» Гофмана. Ясно как день, почему он там помещён — потому что его так неказисто поиспользовал в своём наброске Тарковский, цитируя оттуда слово в слово целые куски. Позвольте, но подобное ведь уже было. «Маленькие трагедии» сняты в дай бог памяти 79-ом году Швейцером. Там тоже несколько (и надо сказать, гораздо больше, пусть и на три серии) произведений нанизываются на одну нить, объединённые личностью Импровизатора (не Пушкина! Там нет привязки к реальному поэту, нет искажения фактов его биографии, поэт в фильме — метафора, и тоже порождение Пушкина). Так зачем же повторяться?! Да ещё так грубо кроить?!.
Ну и да, сам «Дон Жуан» мне никак. Экзальтация сверх меры и неумелая попытка завязать интригу.

А Витткоп большая молодец, вот.

И оформили книжку хорошо, картиной «того сумасшедшего, который сумасшедших тигров в джунглях рисовал», сказал я маме, в очередной раз позабыв фамилию Руссо. Впрочем, она и без фамилии поняла, о ком это я.

Г. Виткоп-Менардо. «Э.Т.А. Гофман сам свидетельствующий о себе и своей жизни (с приложением фотодокументов и других иллюстраций)»
Очень странная книга с пафосным названием. Конечно, Гофман сам о себе ничего тут не рассказывает. Классическая биография с цитатами из писем, дневников и большим количеством разнообразных иллюстраций (зачастую переснятых, а потому неважного качества). Странна в ней позиция автора. Преследуя цель показать Гофмана объективно – с его страстями, влюбленностями, литературными неудачами, она пытается оправдать своего героя. Жестокие времена, примитивные сограждане, политическая нестабильность в наполеоновскую эпоху, болезнь, наконец, делают Гофмана в глазах читателя мучеником. Еще одна вариация на тему «гения и беспутства». При этом Виткоп-Менардо плотно сбивает биографическое повествование и литературоведческий анализ, от чего мир книги становится еще более фантасмагорическим. И справедливо, что автор не стремится привязать все жизненные перипетии Гофмана к символьному ряду его произведений. Она показывает, что здесь случай, когда не эпоха питает гения, а гений формирует эпоху и создает миры, ей недоступные.

Э. Т. А. Гофман. «Дон-Жуан»
Удивительный образец музыкальной критики в сочетании с потрясающим стилем Гофмана. Герой новеллы слушает оперу Моцарта «Дон Жуан» в провинциальном театре посреди равнодушных обывателей. Через строчки так и сквозит восхищение кумиром, облеченное при этом в достаточно сдержанные фразы. И в эту наблюдательно-аналитическую ткань вторгается мистический, причудливый мир сказочника. Потусторонняя история, рассказанная Моцартом, вплетается в бытовое непостижимым образом. То ли актриса, поющая донну Анну, так увлечена ролью, что не выдерживает и умирает. То ли сам призрак приходит во время исполнения из другой вселенной, чтобы воздать справедливости, а потом исчезает. При этом Гофман успевает и себя похвалить за свои произведения. В темноте театральной ложи та, кто всецело отдает себя музыке, открывается перед героем именно потому, что тот тоже причастен высокому искусству. С некоторым снобизмом Гофман порицает тех, кто потребительски оценивает театр, узко смотрит на силу страстей и эффекты сцены, растворяясь в сытости и довольстве. «Дон Жуан», с его мрачной силой – не для этих людей и этого мира.

А. Тарковский. «Гофманиана»
Остается только сожалеть, что фильм по этому сценарию так и не был снят. В нем самым гофмановским образом сплелись реальная биография Эрнста Теодора и его персонажей. Так, открывается всё «Дон-Жуаном», в котором Тарковский напрямую отождествил героя новеллы и Гофмана. Здесь и его любовь к Юлии Марк, и невероятное терпение жены Миши. Тарковский выводит Гофмана в череде прекрасных безумцев, которые как бы противостояли его времени. Это бунт против пошлой реальности, когда даже в грязи, пьяный, художник утверждает высшую правду. Он может любить только недосягаемую мечту, а на ложе смерти остается неутомимым рассказчиком. Очень трогательно Тарковский представляет себе больного умирающего Гофмана, рассказывающего детям свою последнюю историю. Это сопряжение отчаянности взрослого с жизнерадостной непосредственностью детства – практически гимн всему искусству. И, хотя, финальное видение неземной любви, воплощенной в девушке с голубой лентой в волосах в чем-то может показаться избитым, сцена с двойником просто шедевральна. В чтении сценарий оставляет ощущение неуспокоенности, почти рвущейся слезами восторженности. Таков миф о Гофмане в представлении Тарковского. И судя по биографии в изложении Виткоп-Менардо, это очень близко к реальному человеку.