С тех пор как Кнут попал в дом Валсе, он держится более смело и решительно. Взрослые оказывают ему уважение за его мужество, веселость и умение постоять за себя. И хотя костюм, сшитый ему к конфирмации, успел пообтрепаться и рукава давно стали коротки, Кнут старается придать себе элегантность с помощью внушительной металлической цепочки для часов и сдвинутой набекрень шляпы. Если же кто-нибудь злорадно спрашивает у него, который час, он обезоруживающе смеется: пока у него есть только цепочка от часов.

Потом страсть проявилась во мне иным образом: я воспылал любовью к свету. Уверяю Вас, это была совершенно чувственная любовь, плотская страсть. Мне, как фанатику, постоянно нужно было видеть вокруг свет — солнечный, дневной, большие лампы, яркое пламя. Фру Янсон считала, что я сошел с ума. Вот когда я понял восторг, который охватил Нерона6 при виде горящего Рима. Дошло до того, что однажды ночью я поджег в своей комнате занавески. Я лежал, глядя на этот огонь, и всем своим существом ощущал сладость греха.

Все это происходило главным образом из-за моей слабости, ведь я был тяжело болен, но, слава Богу, моя безумная любовь к свету сохранилась до сих пор. О таких вещах я не смею рассказать никому, слишком много я ношу в себе такого, о чем не смею рассказать. Писать об этом я тоже не смею, даже о том, что далеко не так безумно; если я когда-нибудь надумаю написать об этом, мне придется придать моему рассказу форму фантастического приключения, я начну примерно так: «Когда-то я...» Представляю себе, что-нибудь в духе Бурже7, правда, то, что писал Бурже, совсем не так хорошо. Тут я полагаюсь на Ваше мнение о нем, сам я ни одного его произведения не читал.

Я мог бы, да простит мне Господь, создать целый мир, полный отчаянных душевных проявлений. Но если считают, что даже Достоевский безумен, то что сказали бы про меня. Странности, о которых я читал в трех романах Достоевского — других его романов я не читал, — я вижу каждый Божий день, и даже еще почище, стоит только пройтись по Готерсгаде. Увы!

Шли месяцы, Гамсуну становилось все трудней и трудней зарабатывать себе на жизнь. Он пытался найти хоть какую-нибудь службу, но ему всюду отказывали. Такое положение было невыносимым, силы его начали сдавать, и скрывать это ему уже не удавалось. Обтрепалось и платье. Шаг за шагом он шел по дороге страданий, знакомой каждому бедняку, голод заставлял его опускаться на колени, и от унижения он терял всякий стыд. Или, когда у него сдавали нервы, впадал в неистовство, и высокомерие его достигало мании величия. Он слишком легко терял равновесие, такой человек никому не был нужен. Наконец Гамсун лишился и крова: у него не было денег платить за комнату. Теперь он ночевал в сараях, под штабелями досок на берегу Акерсэльвен или под открытым небом на одной из скамеек в Дворцовом парке.

Он делал отчаянные попытки писать даже в этих условиях. Ему хотелось использовать мгновения, когда, несмотря на физическое истощение, голова работала ясно. Но у него редко получалось что-нибудь стоящее, он был вновь слишком болен.

Из-за своего состояния он не замечал, как проходят дни. Если ему случалось есть несколько дней подряд, хоть понемногу, он сразу расцветал, но нервы от этого расшатывались еще больше, организм принимал уже не всю пищу подряд.

Гамсун пишет, обмотав руки тряпками, а перед глазами у него пляшет «вихрь огненных лучей, небо и земля пылают, люди и животные охвачены огнем, бездна, пустыня, весь мир в огне, вот он — последний день...». Гамсун и есть тот самый молодой писатель из «Голода», обессилевший, ожесточившийся, с горькой иронией наблюдающий за игрой своих нервов и за ухудшением своего состояния. И его душа наполняется ненавистью к той силе, к которой он втайне испытывает детское почтение.
«Я сидел на скамейке, размышлял над этим и все больше и больше ожесточался против Бога за то, что он так растянул эту пытку. Если он полагал, что с помощью этих страданий приблизит меня к себе, сделает лучше, заставив меня страдать и воздвигнув на моем пути все эти неудачи, то он сильно заблуждался, в этом я могу поклясться. И я, чуть не плача от упрямства, поднял глаза к небу и сказал ему все, что накопилось у меня на душе».

Ликующее безумие голода владело Гамсуном все лето. Он совершал самые немыслимые поступки. Однажды он стал в подъезде со шляпой в руке и начал громко петь. Вокруг собралась смеющаяся толпа. В конце концов явился полицейский и прогнал его... В другой раз он подошел к двери своего двоюродного брата, сапожника. При виде Гамсуна уважаемый ремесленник отшатнулся и захлопнул дверь у него перед носом — он принял его за пьяного.

Так жить было уже нельзя. В минуты прозрения Гамсун понимал это, и если до сих пор не сдался, то лишь из-за своего упрямства, из-за железной воли, не позволявшей ему сдаваться. Но теперь речь шла о жизни и смерти. И ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы вынести самое тяжкое из всех посланных ему испытаний — признать свое поражение.

Как в свое время Бьернсон, Марк Твен стоял на кафедре и, сам того не подозревая, подвергался оценке со стороны неизвестного слушателя с необычайно чуткой душой. Кнут отметил скромность великого писателя, и ему это понравилось. «В нем не было ничего изысканного или утонченного, держался он как углекоп, словно и слыхом не слыхивал о хорошем вкусе и деликатности...» Марк Твен вышел из народа и помнил об этом. «Он стоял на кафедре, и жесты его походили то ли на взмах руки спешащего официанта, то ли на движения человека, собирающегося подать охапку сена». Он увлекал слушателей именно тем, что говорил на их языке, их жаргоне, шутил, как шутят они. И пусть в его словах не было особой глубины, но в них присутствовали юмор и ирония.

Кнут пробовал заработать на жизнь своим пером, но это было трудно. Христиания в те времена была небольшим тесным городишком. У нее не было жалости к одинокому свихнувшемуся таланту. Постепенно Кнут совсем опустился. Среда в Фатерланде19, где он жил, была серая и унылая, дом, в котором он снимал комнату, служил прибежищем морякам и всяким подозрительным личностям. Жизнь Кнута проходила на фоне пьянства, картежных игр, драк и разных сомнительных делишек, тут он должен был и работать.
В «Голоде» Гамсун описывает начало своей жизни в Христиании, самую тяжелую ее пору. Он ослабел от голода и неустроенности, нервы его совсем расшатались. Его еще не совсем отпустили кошмары и призраки детства, и у него не было сил, чтобы бороться с новыми.
Всю зиму в Христиании Кнут голодал. Его немудреное имущество постепенно перекочевало к ростовщику. Часы, книги, одежда. В Христиании жил его двоюродный брат, он был сапожник, но помогать Кнуту почти не мог, у него у самого было не густо, к тому же он считал, что Кнут ведет себя глупо, а к его творчеству относился без особой симпатии. Изредка Кнуту давали переписывать бумаги, это были небольшие, зато верные деньги, они-то, безусловно, и спасли его.

— «Парень чуть не заплакал», — читает вслух Бьернсон и листает дальше.
— Нет, подождите, этот парень плачет опять! — нетерпеливо восклицает он и встряхивает своей великолепной рыжей гривой.
Потом аккуратно складывает рукопись.
— Плохо, молодой человек, это никуда не годится!
Приговор оглашен и обжалованию не подлежит. Побледневший Кнут опускает голову.
— Нет-нет, даже не думайте о том, чтобы писать книги!
Бьернсон смотрит на Кнута. И вдруг его глаза за стеклами очков теплеют, в них появляется участие, поэт опять улыбается:
— Но вы такой красивый и статный, вам надо быть актером!