Сеньор Президент

Быть человеком, когда лучше было бы – деревом, облаком, мотыльком, пузырьком на воде или колибри!…

Друзья Сеньора Президента – домовладельцы (сорок домов, пятьдесят домов…), ростовщики (девять процентов в месяц, девять с половиной, десять…), крупные чиновники (шесть должностей, семь, восемь…) – наживаются на концессиях, на ломбардах, титулах, на индейцах, на водке, на кабаках и на продажных газетах.

Равные в зеркале смерти, неравные в житейской борьбе, в которую снова предстояло вступить с восходом солнца, спали люди. У одних нет ничего, тяжелым трудом зарабатывают они свой хлеб. У других есть все: безделье – привилегированный промысел.

Любовь – она вроде леденца на палочке. Начнешь сосать – сладко, а потом – глядь, одна палочка осталась!

Счастье короче летнего ливня.

Ужасна первая ночь в тюрьме. Заключенный остается в темноте, словно вне жизни, в мире кошмара. Исчезают стены, расплывается потолок, уходит куда-то пол. И все-таки никак не чувствуешь себя на свободе! Скорей – в могиле.

В звездной диадеме, в легкой кисее облаков потягивал город красноватый напиток зари. Сверкающие колокольни бросали улицам спасательные круги вечерних молитв.

Вес всех мертвых заставляет землю поворачиваться к ночной мгле, а к дневному свету – вес живых… Когда мертвых будет больше, чем живых, настанет вечная, бесконечная ночь – живые не смогут перевесить, заставить вернуться день…

И никто ничего не видел; только в одном из окон архиепископского дворца глаза святого помогали умереть несчастному, и пока тело Пелеле катилось по ступеням, рука с аметистовым перстнем отпустила ему грехи, открывая путь в царствие небесное.

Любые узы рвутся, когда речь идет о деньгах.

«И за все это, — думалось ему, — бедному люду обещают царство небесное, за то, чтобы терпеть здесь всех этих подлецов. Нет, хватит! Довольно ждать обещанного царства! Клянусь, что свершу полный переворот, сверху донизу, снизу доверху; народ должен подняться против этого скопища пройдох, титулованных прожигателей жизни, бездельников, которых надо заставить пахать землю. Каждому из нас найдется что уничтожить, сломать, истребить. Чтоб камня на камне не осталось».

Стакан с водой, бесконечно тяжелый, — его он смог поднять потому, что перед ним раскрылась бесконечность, — помог ему проглотить то, от чего хотела избавиться голова: от сознания неминуемой гибели, от физического ощущения своего умирания, — раздробленные пулями кости, кровь на живом теле, стекленеющие глаза, холодные одежды, земля. Со страхом опускал он стакан, на мгновение задержав руку на весу, чтобы не разбить его о стол.

Вес всех мертвых заставляет землю поворачиваться к ночной мгле, а к дневному свету — вес живых… Когда мертвых будет больше, чем живых, настанет вечная, бесконечная ночь — живые не смогут перевесить, заставить вернуться день…

Чудо – произвол вечного преходящего, триумф неведомого, абсолютное ничтожество человека.

Он прыгнул в кровать – так прыгают со льдины в несущую спасение лодку. Вырваться из всего, что случилось, – в кровать, на остров, на белый остров среди теней и мрака, и неподвижных событий, рассыпающихся порошком. Забыть, заснуть, исчезнуть.

Дьявол, Ангел-хранитель и Смерть присутствовали на исповеди. Из остекленевших глаз Камилы глядели пустые глаза Смерти; Дьявол, изрыгая пауков, стоял у изголовья; Ангел, забившись в угол, плакал, шмыгая носом.

Город был огромен, слишком велмк для усталого Пелеле, велик, чтобы его обойти, но город был мал, некуда было приткнуться со своей бедой. Ночи страха сменялись днями травли. Ему орали вслед: Эй, Дурак!.. Дурачок! Мама идет! Мама! Мама! Мама! Его били, рвали на нем последнюю рубаху. Он убегал от мальчишек в бедные кварталы, там было еще хуже. Эти люди, сами почти нищие, завидя безщащитного дурачка, бросали в него дохлых мышей, камни и пустые жестянки.

<...> пономарь осторожно, кончиками пальцев, утирал слёзы, словно вытаскивал их из глаз.

– Бьём-бьём-бьём! бьём-лбом, бьём-лбом! – били-били-лбом! – белым лбом… бьём… бьём!… – били колокола, ранили слух, луч сквозь мглу, мгла сквозь свет. – Били-бьём! Би-ли-бьём! Бьём-бьём… белым-белым лбом… бьём! бьём! бьём!