Цитаты из книги Синтаксис любви

Видится несколько приемов, способных сдвинуть индивидуума в сторону 25-о типа. Первый и самый главный: сознательная и последовательная работа на заделывание язвы по Третьей функции. Для 3-й Логики – это занятие риторикой, шахматами, науками и участие в дискуссиях чисто интеллектуального свойства. Для 3-й Эмоции – театр, литература, искусства, религия в ее эмоциональной, ритуальной ипостаси. Для 3-й Физики – все, что связано с физическим пластом жизни: плодовитость, чадолюбие, экономическая независимость, устроенный быт, здоровье, красота и т.д. Для 3-й Воли – полная независимость по всем функциональным пластам и свобода при принятии решений.

Когда под Робеспьером закачалось кресло, он сразу понял кто является душой заговора: он - отражение в воде - близнец. За две недели до гибели Робеспьер произносит против Фуше громовую речь, за день до переворота повторяет ее. По тогдашним меркам подобные речи равносильны смертному приговору. Но, к недоумению современников и историков, Робеспьер медлит, медлит, медлит... И не из гуманных соображений. К тому времени он уже так наломал руку, что казнь человека значила для диктатора не больше казни таракана. На свете было только одно существо, на которое не поднималась рука - Фуше. Мистическая слабость овладевала Максимилианом, когда он думал о Жозефе. Друзей он губил без колебаний, но убийство близнеца - это особый, требующий нечеловеческих усилий акт, почти самоубийство.

Итак, граница при "мещанской филии" устанавливается сразу. История же дальнейших отношений представляет собой историю обоюдных поползновений эту границу нарушить. Обычно первым пытается передвинуть в свою пользу границу властных функций мужчина. Обнаружив, к своему удовольствию и удивлению, что сопротивление ему весьма робко, мужчина, себе на голову, обычно пытается развить успех, не зная, что он при этом не побеждает, а просто сжимает пружину. Дело кончается тем, что загнанная в угол жена не выдерживает, показывает зубы и кидается в контратаку. Поскольку агрессор сам крепостью духа не отличается, то контратака ей вполне удается. Более того, почувствовав слабость супруга, жена соблазняется честолюбивой мыслью не только вернуть отнятое, но и поживиться за чужой счет. Поэтому, следуя этой мысли, она гонит его дальше определенной заранее черты и на плечах противника врывается в его зону властных функций. Тут уже загнанный в угол супруг, чтобы не превратиться окончательно в подкаблучника и тряпку,сбирается с духом, показывает зубы и начинает успешную контратаку... И так без конца. Если к сказанному добавить, что время постоянно вносит коррективы в рейтинг супругов, то сложность, бесконечность и бесперспективность борьбы при тождестве 3-их Воль проявится с предельной ясностью.

В 1-й Логике Платона также сомневаться не приходится. Его, доходящая до абсурда, вера в возможность рационального объяснения всего и вся - ясное тому свидетельство. В самих потугах создания универсальной, приложимой ко всякому случаю умозрительной концепции нет ничего предосудительного - это задача философии как таковой. Иное дело, что 1-я Логика Платона орудовала в этой области топорно, с очевидным насилием над житейским смыслом, опытом и без оглядки на реальную жизнь, что приводило к созданию таких утопических химер как его “Государство”, по сравнению с которым ГУЛАГ выглядит санаторием.

Чувствуя, что магия его краткосрочна, что производимый им эффект непродолжителен, Толстой резкостью публичных высказываний пытался спровоцировать насилие со стороны правительства, дабы снискать мученический венец - безукоризненный и весомейший аргумент своей правоты. Горький рассказывал: « Он знает, что мученики и страдальцы редко не бывают деспотами и насильниками, - он все знает! И все-таки говорит: « Пострадай я за свои мысли, они производили бы другое впечатление.” Это всегда отбрасывало меня в сторону от него, ибо я не могу не чувствовать здесь попытки насилия надо мной, желания овладеть моей совестью, ослепить ее блеском праведной крови, надеть мне на шею ярмо догмата”. Правительство, по счастью, оказалось не настолько глупо и помучаться Толстому не дало.