Мефистофель. История одной карьеры

Вы – прелестный сын преисподней, и не случайно господин премьер-министр вас отличает. Вы обладаете подлинным плодотворным цинизмом абсолютного гения.

Наш любимый фюрер толкнул нас во тьму, в ничто. Как же нам не восхищаться им – нам, поэтам, у которых свое особое отношение ко тьме и бездне? Ведь когда мы называем нашего фюрера божественным, это никакое не преувеличение. Он – божество преисподней, божество, которое для всех народов, посвященных в магию, было самым главным.

Теперь она душится дорогими духами, во множестве покупает пестрые шелковые платки, звенящие браслеты и глазированные фрукты, которыми любит лакомиться, доставая их грубыми, ловкими пальцами из больших кульков. Когда она жует, ухмыляется и, довольная, чешет в затылке, она невероятно похожа на большую обезьяну. Хендрик должен платить. И он платит. Ему нравится, что Черная Венера так цинично с ним обращается.

Страсти, которые он знал, всегда шли на пользу его карьере. Он ни в коем случае не позволял им ей помешать, а тем более, не приведи господь, ее разрушить.

Люди с чистой совестью так не смеются.

самобичевание, каким бы честным и горьким оно ни было, почти у всех людей, начиная с определенной точки, переходит в самооправдание

"Грязная ложь притязает на власть в этой стране. Она орёт, вопит в залах собраний, из микрофонов, со столбцов газет, с киноэкрана. Она разевает пасть, и из этой пасти разит вонью, эта вонь многих гонит прочь из этой страны, а те, кто вынужден остаться, страдают, как в вонючем застенке".

"О горе! Эта страна облита грязью, и никто не знает, когда она вновь очистится - каким покаянием, какими жертвами сможет она искупить свой позор? Кровью и слезами замешана грязь на всех улицах, во всех городах. Всё прекрасное - опоганено, всё правдивое - оклеветано ложью".

«Успех - это утонченное, неопровержимое оправдание любого бесстыдства [...].»

«Ведь люди так злы - веди ты себя благородно, безупречно - все равно они пустят о тебе какую-нибудь гадость.»

Все они достойны зависти, они умели верить. И вдвойне достойны зависти те, кто в упоении веры отдал жизнь…

Успех – это утонченное, неопровержимое оправдание любого бесстыдства – заставил обоих забыть о стыдливост

- То, что либерализм пройденный этап, - ведь факт, о котором не имеет смысла дискутировать, - говорят литераторы и боксеры, и банкиры им не противоречат.

- Я теперь не люблю бывать в Берлине. Да, я даже начинаю бояться Берлина. Здесь готовится нечто приводящее меня в ужас - и самое страшное то, что люди, с которыми я общаюсь, словно не замечают опасности. Все будто ослепли. Развлекаются, спорят, принимают себя всерьез; тем временем небо мрачнеет, и никто не замечает близящейся грозы, а она уже совсем надвинулась.

- Если Германия в самом деле когда-нибудь станет такой, о какой мечтаете вы и ваши друзья, мне такая Германия не нужна. Я уеду, - объявила Барбара и улыбнулась Микласу задумчиво, но не враждебно.
Он просиял:
- В это я верю! Очень многие господа уедут - в том случае, если мы их выпустим, а не засадим в тюрьмы! Тогда мы будем хозяевами! Тогда, наконец, в Германии вновь возьмут слово немцы!

Вы бы послушали, как говорит господин Кнурр, когда может не опасаться, что его подслушивают. Он троих сыновей потерял на войне, но он говорит, что это не так страшно, гораздо хуже, что Германия тратила свою честь, - и её вернёт наш фюрер - только фюрер!
Барбара думала: почему его так волнует немецкая честь? И что он разумеется под этим туманным понятием? Неужто ему действительно так необходимо, чтобы  Германия опять заимела танки и подводные лодки?