Моя жизнь

Дядя стриг и брил меня безжалостно и любовно и гордился мною (один из всей родни!) перед соседями и даже перед Господом, не обошедшим благостью и наше захолустье.
Когда я написал его портрет и подарил ему, он взглянул на холст, потом в зеркало, подумал и сказал:
«Нет уж, оставь себе!»

Хочу остаться неучем, покрыться зеленью, рыдать, орать, молиться.

В те времена еще не было кино. Люди ходили только домой или в лавку.

Мне был знаком уличный жаргон, известен обиходный лексикон.

Но слово «художник» было таким диковинным, книж-ным, будто залетевшим из другого мира, - может, оно мне и попадалось, но в нашем городке его никто и никогда не произносил.

Дядя боится подавать мне руку. Говорят, я художник.

Вдруг вздумаю и его нарисовать?

Господь не велит. Грех.

Если мое искусство не играло никакой роли в жизни моих родных, то их жизнь и их поступки, напротив, сильно повлияли на мое искусство.

Знали бы вы, как я млел от восторга, стоя в синагоге рядом с дедом.

Пусть себе кушают на здоровье свои квадратные груши на треугольных столах. (О кубистах)

Только огромное расстояние, отделявшая мой родной город от Парижа, помешало мне сбежать домой тут же, через неделю или месяц. Я бы с радостью придумал какое-нибудь чрезвычайное событие, чтобы иметь предлог вернуться. Конец этим колебаниям положил Лувр. 

...сердце мое трескалось, как ломкое турецкое печенье...

Дорогие мои, родные мои звёзды, они провожали меня в школу и ждали меня на улице, пока я пойду обратно. Простите меня, или бедные. Я оставил вас одних на такой страшной вышине!

Главное — искусство, главное — писать, причём не так, как все

Пусть кто хочет с восторгом и облегчением находит в невинных причудах моих родных ключ к моим картинам

Шли годы. Никуда не денешься, пора взрослеть и делаться как все

Только глаза их никак не улыбались: не хотели или не могли.