Цитаты из книги Юрий Гагарин

Поскольку 1 июля [1955 года] совпало с советским праздником — Днем Воздушного флота, в лагерь явился Е. Иванов, корреспондент саратовской газеты с характерным названием «Молодой сталинец»; почему-то он обратил внимание именно на Гагарина — и стал первым журналистом, подробно описавшим того, кому суждено будет стать «символом идеала ЮНЕСКО и веры в человека»: «Юноша немного волнуется, но движения его четки и уверенны. Перед полетом он тщательно осматривает кабину, проверяет приборы и только после этого выводит свой Як-18 на линию исполнительного старта.

После того как Гагарин погиб, от «народа» отдалился не только космос, но и власть; и то и другое выглядело как холодное потенциально травматичное для психики пространство, от которого ничего хорошего не жди.
С тех пор положение дел, сами знаете, только ухудшилось. И раз так — с какой, вообще, стати в мире, где космос — это всего лишь холодный чулан со спутниками, позволяющими обывателю войти в свой фейсбук в любом месте планеты Земля; где живая икона — Марк Цукерберг; где, чтобы проникнуть в верхние этажи социальной пирамиды, следует мечтать не о карьере полярного летчика, а клепать приложения для айфона; где человечество, вместо экспансии во вселенную, выбрало другой, изоляционистский глобальный проект и другой путь самоорганизации — социальную сеть, — зачем в этом мире нам нужен Гагарин? ...
И вот «Гагарин» — проводник идей Циолковского и Королева — и есть антидот от этой пошлости. Ничего не стоят ни ваши диеты, ни ваши гигабайты текстового и визуального хлама, хранящиеся на американских серверах, ни ваши супермаркеты, когда есть Марс, Венера, спутник Сатурна Титан и система альфа Центавра — космос: горы хлеба и бездны могущества. Вот что такое Гагарин.

Гагарин прошел — добровольно, и показал себя первым номером — в 1960 году такие испытания, что говорить, будто он всего лишь более сложный по сравнению с собакой или крысой организм, который, ну да, слетал, запихнули в капсулу, куда ж деваться, — нечестно. Каким бы деревенским простаком он кому-то ни казался, он был — при этом или вопреки этому — сообразительнее, выносливее, храбрее многих, многих и многих; да что там многих — всех. И именно поэтому он оказался внутри «Востока» — а не «случайно».

Вот в чем идея Гагарина: в том, чтобы все эти люди, которые открывают ресторан, заводят себе страничку на фейсбуке и думают, что они и есть «колумбы вселенной» сегодня, — почувствовали разряд тока, запрокинули голову наверх и прочли там составленную из звезд надпись: «Из ресторанов в космос не летают», как сформулировал однажды с гениальным простодушием Юрий Алексеевич (11); это следовало бы печатать на каждой странице каждого ресторанного меню, как печатают на сигаретах череп с надписью «Курение убивает».

Вот и сами ответьте после этого на вопрос — один из тех, что, несомненно, беспокоит множество людей — но не автора этой книги: правда ли, что подлинными героями 1960-х были вовсе не Королев и Келдыш, Гагарин и Титов, а Сахаров и Солженицын, Синявский и Горбаневская? Что вместо того, чтобы кататься на ракетах и затем инспектировать прочность Берлинской стены, Гагарину следовало бороться с тоталитарным кровавым монстром до последней капли крови? Что правильнее говорить, что Гагарин был всего лишь современником по-настоящему великих людей, сделавших для своей родины гораздо больше, чем этот наивный лейтенант, который позволил запихнуть себя в летающую стиральную машину? Что, «возвеличивая» Гагарина, мы всего лишь идем на поводу у официальной пропаганды, которая слепила себе из информационного спама идола — для того, чтобы забивать этим спамом сознание угнетаемых масс?

В течение многочасового совещания Королев никак не мог добиться ответа специалистов на простой и ясный вопрос: Луна твердая или покрыта толстым слоем пыли, в которой космический аппарат может утонуть, как в болоте? Было сказано очень много слов, но ответа не было. Тогда Королев встал и сказал:
— Итак, товарищи, давайте исходить из того, что Луна твердая?
— Но кто может поручиться? Кто такую ответственность на себя возьмет?
— Ах, вы об этом… — поморщился Сергей Павлович. — Я возьму.
Он вырвал из блокнота листок бумаги и размашисто написал: „Луна твердая. С. Королев“»