Птица Сирин и всадник на белом коне

Смех испокон веков оберегом от всех бед был.

Ржа железо ест, а печаль сердце гложет.

Не пойму я тебя, Мирон, для кого живешь? ... Ни себе удовольствие, ни другим радость.

Помнишь, Лука, как мы в прошлую зиму у тебя голландца Якоба парили? Ну того, что живописи приезжал нас учить? Я его, Егорий, как ты меня нынче, на лавку уложил и давай веником по толстой спине хлестать. А он завизжал поросенком, с лавки кубарем скатился и ну лаяться! «Я, — кричит, — иностранец! На меня не можно руку подымать! За что, старик, прутьями дерешься? Разве я плохой живописец? Себя мучьте, коли провинились, варвары, черт вас забирай!»

Кончился как-то клей, которым Егорий доски между собой клеил. Что делать? Работа стоит, а Никодим говорит:

- Не велика беда. Сбегай-ка в мясную лавку, чугунок свежей крови принеси и разведи с известью. Знатный клей будет.

Вот Дионисия работа... ты гляди неотрывно, учись любви его великой к людям, милосердию учись. Разве иначе можно такие цвета нежные удумать? А линия, гляди, какая смелая, чистая, как песня...

Лютый старик, ругательный. Сердце с перцем, душа с чесноком.

После бани усадили невесту на лавку, стали волосы расчесывать.

— Ты чего ж не ревешь-то? — шепчет ей Дуняша, лучшая подружка.

— Не хочется, Дуняша, силюсь, а не идут слезы.

— Не-ет, так нельзя. На девишнике реветь положено. Я тебе сейчас луком глаза натру.

Сказано — сделано. Сидит невеста, плачет-заливается луковыми слезами.

К жатве особо готовились. В ночь на Ивана Купалу через большой костер купальский перепрыгивали, чтоб огнем очиститься, порчу и заговоры оттолкнуть, а главное - здоровья и задору перед жатвой набраться.

Раньше всех деревенский петух просыпается. Работа такая - день начинать. Три раза надо кукарекнуть. В первый раз горло прочистить, во второй - народ разбудить, в третий - с лавок согнать.