Цитаты из книги Имена

- Не знала, что вы так глубоки, - сказала она.

• Обычно я мельче.

Безумие для писателя - это окончательное растворение его "Я", последняя беспощадная правка. Это нырок в тишину, прочь от гомона вымышленных голосов.

Вещи - это то, чем мы не являемся, то, что мы не можем включить в себя. Значит, люди делают вещи, что бы определить свои собственные границы? Вещи - это пределы, которые нам так отчаянно нужны. Они показывают нам, где мы кончаемся.

Мы всё устраиваем так, чтобы сделать разочарование неизбежным. Это помогает переносить нам зимы.

Почему язык разрушения так прекрасен?

Память, одиночество, наваждение, смерть. Далекие темы, казалось мне.

Я живу в мире, куда деться. Никогда от него не бежал. Но в последнее время я не уверен, что он мне по душе.

Вам нужны истина, радость - ищите их в мелочах.

Забавный ты становишься к старости. Люди замечают.

...Необязательно любить женщину, чтобы испытывать к ней собственнические чувства и негодовать по поводу ее романов.

Быть туристом значит уклоняться от ответственности. Ошибки и промахи не прилипают к тебе, как на родине. Ты можешь скитаться по континентам и слушать чужеземную речь, давая мозгам отдых. Туризм — это марш слабоумных. От вас ожидают глупых поступков. Весь механизм страны, принимающей гостей, устроен в расчете на глупое поведение туристов.

Некоторые типы одиночества сродни обвинению. Не потому ли, что мы ощущаем: вот каковы мы по сути,оголённые, обесцвеченные?

Так вот почему люди стараются форсировать события - чтобы понять, насколько им самим далеко до полноценности и много ли они смогли удержать из плывущего мимо счастья?

Пустыня — это решение. Простое, неизбежное. Математическое решение, применимое к делам нашей планеты. Океаны — это мировое подсознание. Пустыни — брезжащее сознание, простое и ясное решение.

Кто эти люди, более загадочные для него, чем жители прошлого тысячелетия? Почему он не может поместить их в определенный контекст? Анализирование было одной из радостей, которые он себе позволял, — рысье умение схватывать подробности и выделять главное, греческий дар, но здесь это было бесполезно, подавлялось мощным натиском окружающего и отсутствием здравых мерок.

Возможно ли, что реальность накрепко связана с фонетикой, что ее код - звуки, все эти гортанные и зубные? Людные, чадные места, куда мы ездили по делам, редко казались нам такими же чуждыми, как имена, которыми их нарекли. В каком-то смысле отчасти благодаря этим именам мы и отличали их одного от другого, и я должен был уважать эту странную истину.

Он всем нравился. По-моему, это его даже как-то беспокоило. Друзья нагоняли на него грусть. Должно быть, он был невысокого мнения о самом себе.