Бумажный домик

— Что такое выкидыш? — спрашивает Альберта.
— Когда ждешь ребенка и теряешь его прежде, чем он станет достаточно сильным, чтобы жить.
— Но иногда это делают специально?
— Да, иногда специально. Кто тебе это сказал?
— Ло сказала Аните: «Конча-то опять устроила себе выкидыш». А зачем она это сделала?
— Думаю, потому что она несчастна и ей не хотелось, чтобы ребенок стал таким же несчастным, как она…
— Значит, она его убила и она преступница, — заключает Альберта удовлетворенно.
Как всякая здоровая натура, она несколько кровожадна и в общем-то не против, чтобы и мир был таков.
— Да, ее можно было бы назвать преступницей, если бы она сделала это из дурных побуждений. Но я думаю, ей просто не хватило ума понять, что и у ее ребенка есть надежда стать счастливым или чего-нибудь добиться в жизни…
— А ты, мама, ты была уверена, что мы будем счастливы? Да?
— Уверена… Знаешь, никогда ни в чем нельзя быть уверенной.
— Но мы же счастливы!
— Может быть, вы не всегда будете счастливы. Правда, я все же надеюсь, но не могу быть уверенной.
— А тебе будет грустно, если мы будем несчастны?
— Очень.
— И тогда ты, наверное, скажешь себе: лучше бы у меня был выкидыш?
— Вряд ли. Конечно, в минуту отчаяния мне могли бы прийти в голову такие мысли, только это был бы грех. Горе может научить нас многому, сделать богаче, оно может обратить нас к Богу и обернуться радостью.
— Да… но все же лучше быть счастливым.
— Думаю, для настоящего святого это примерно одно и то же. Либо ты живешь в Боге, счастливый или несчастный, и все хорошо. Либо нет…
— Да. Но ведь Богу неприятно, если мы несчастны, правда? Ему не может быть это приятно?
— Конечно, не может. И все же на свете много несчастных людей.
— Наверное, Бог, когда видит это, говорит себе: «Жаль, что я не устроил себе выкидыш».

Один знакомый говорил мне:
— Лучше я усыновлю ребенка, чем заведу собственного. По крайней мере, зло уже свершилось без меня.
В этом все дело. Исправлять, стремиться к лучшему, бороться против несправедливости мира — это одно. Принять на себя ответственность за рождение новой жизни и тем самым утверждение этой несправедливости — совсем другое, это вещи разного порядка. И то и другое — риск, но рисковать другим, рисковать ребенком, вскормленным твоим молоком, — значит действительно сжигать корабли, материнство всегда из области сверхъестественного.

Рене, дочь Жоржа, крестница Жозетт, выходит замуж за молодого немецкого еврея, набожного — во всяком случае, из очень набожной семьи. Рене и ее мать мечтают о пышной свадебной церемонии: с органом, шлейфом, торжественным благословением. Кюре требует, чтобы Гюнтер крестился. Гюнтер колеблется. Когда он является к мадам Жозетт с визитом, то слышит следующее:
— Я, господин Гюнтер, неверующая и все жду, когда вера осенит меня. Но менять веру вот так, ни с того ни с сего, по-моему, глупо. Вы же не станете менять родственников, не так ли? Поверьте, обстоятельства могут изменить нас, но не мы обстоятельства. Если вам написано на роду стать католиком, вы им станете. А если Рене заставит вас сменить религию, как меняют пиджаки, вы будете венчаться в чужом пиджаке, вот и все.