Цитаты из книги Дитя слова

Как ужасно жаждать почти невозможного, понимать, что это достижимо, но никогда не произойдет.

— Я знаю, что вы разбираетесь в концепциях… — А больше не в чем и разбираться.

Гладил я только носовые платки. За неглажеными платками начинается уже сумасшедший дом.

Пожалуй, в основе всякого образования лежит mutatis mutandis*.

*вечно меняющееся

— Я не желаю копаться в метафизике вашего самоуничижения.

Возможно, я - твой последний шанс. Но ты - не мой последний, слава тебе Господи! Послушай, Томми, отпусти ты меня. Пусть это будет кусок, отрезанный чистым ножом, а не мясо, выдранное с кровью.

Я заснул, и мне приснилось, что Томми, или может быть, какая-то другая женщина в образе чайки с прекрасными глазами, бьется о стекло, пытаясь влететь ко мне.

Религия - и, конечно же искусство - рассматривалось мной, как сфера приложения человеческих усилий, но не для меня. Искусство призвано создавать новую красоту, а не манипулировать той, что существует; религия призвана создавать Бога и никогда не успокаиваться на достигнутом. Один только я не способен был ничего создать.

We all hurt each other just by existing.

I knew more languages than he did ad I never let him forget it.

She had clearly inspired some sort of warm in him, perhaps simply pity.

A sort of quiet ecstasy of pure hate possessed me.

This question, from which my mind recoiled in horror, was by now perhaps of historical interest only.

Married life if not organized is hell.

Weekends and holidays were hells of freedom.

I radiated the paralysing awkwardness

laziness and failure of hope which still prevent me from starting to learn Chinese

shifting populations of which I took care to know nothing

Поскольку в дальнейшем может показаться, что я подтруниваю над Импайеттами, мне хотелось бы пояснить здесь раз и навсегда, что оба они были мне глубоко симпатичны: мы ведь часто симпатизируем людям, над которыми подтруниваем.

Манера тети Билл наступать на насекомых впервые заронила в моем детском мозгу представление о человеческой злобе.

— И между нами безусловно не может быть обычного… разговора… или, — он поискал слово, — перемирия. — Или… примирения… Нет, конечно, нет. А почему, собственно, нет? Разве это не единственное, ради чего стоит постараться, не единственное, что действительно имеет значение?