Кожа для барабана

... eсли свящeннослужителю удaстся до пятидeсяти лeт дeржать свoи руки подальшe от дeнег, а нoги — от жeнской постeли, то у нeго нeплохие шaнсы спaсти свoю душу.
— Этим я и занимаюсь, Монсеньор. Но мне осталось еще двенадцать лет до финишной черты.

- Вы никогда не чувствовали себя пешкой, забытой на шахматной доске, в каком-нибудь углу? Она слышит за спиной затихающий шум сражений, старается высоко держать голову, а сама задает себе вопрос: остался ли еще король, которому она могла бы продолжить служить?

— Ну, скажем так: он весьма жесткий человек.

— Жесткий? – Архиепископ снова взглянул на дверь, и Куарт увидел, как его улыбка медленно угасла. – Не будь это грехом против человеколюбия по отношению к одному из братьев во Христе, я сказал бы, что Его Высокопреосвященство – законченный сукин сын.

Никто не помнит услуг, зато все отлично помнят обиды.

В жизни мало таких трагичных вещей, как эта, - обнаружить что-нибудь не вовремя.

Что пользы человеку обрести все, если он потеряет душу свою?

— Знаете что, отец Куарт? – Тон был полураздраженный-полуиронический. – Для священника вы слишком хороши собой. Надо было совсем лишиться ума, чтобы назначить вас отправлять службу в женском монастыре.

Люди, ожидавшие его за этой дверью, знали: отец Куарт точен и надежен, как швейцарский нож.

— Выходит, нам придется иметь дело со священником, у которого есть характер, – заключил он уже менее одобрительно.

— Не знаю, как насчет характера, – отозвалась Красотка Пуньялес, – но мужик он колючий.

— Согласен. Вы выиграли. Ваша добродетель снова выдержала экзамен, но все же я не теряю надежды. Когда-нибудь я таки поймаю вас.

— Конечно, Монсеньор. Ибо грехи мои неисчислимы.

— Заткнитесь, – потребовал Спада. – Это приказ.