"... После того, как наручный будильник издал длинный гудок, Натаниэль, наконец, открыл глаза. Каждое утро он просыпался с мыслью о том, что звуковые сигналы часов придумывают люди с мстительным и неприятным характером..."

- ...Как ты говорил в те времена? Работать нужно или честно, или так, как Баренбойм?

• То есть - очень честно, - подхватил Зеев-Владимир.

- Наши газеты... -сказал он. - Пусть наши газеты читает кто-нибудь другой. Ветераны Второй мировой войны, дай им Бог здоровья. Им уже нечего терять...

- Ты как моя бабушка. Её спрашивали: "Сколько у вас было детей?". Она начинала считать: Циля, Роза, Миша. Трое! Ей говорят: "Как же трое? А Мулик?" - "Какой Мулик?" - "Который умер в двадцатом". - "Так он же умер!" - Розовский усмехнулся. - Так и ты. Я спрашиваю: "Ты был знаком с Розенфельдом?". А ты отвечашь: "Так он же застрелился".

Привычка не вмешивать в свои дела милицию впитывалась советскими людьми, что называется, с молоком матери. Естественным образом эта привычка последовала за ними и в Израиль. Перестав считаться советскими людьми, они не перестали оставаться таковыми. Так что, к израильской полиции они, на первых порах, относились так же, как и к родной (в прошлом) советской милиции.

- А сколько ты берёшь за портрет?

• За портрет? - Левин улыбнулся. - Смотря с кого. Когда сто шекелей, когда триста. А что?
• Сможешь нарисовать?
• За сколько?
• За пятнадцать минут.
• За сколько шекелей? - повторил Левин.

- Вы не романтик, - заявил Натаниэль.

• Как это - не романтик? - Моше Левински вдруг не на шутку обиделся. - А кто, кроме романтика, во-первых, приедет в Израиль, а во-вторых, начнёт здесь заниматься бизнесом? Разве вы не знаете, что бизнес - истинно еврейская романтика?