
В первую голову хочу задать риторический, но не менее интересный от этого вопрос: а Лев Николаевич вообще русский? Иногда создается впечатление, что нет. Языковые нормы сейчас, конечно, сменились, но ведь никакие мемуаристы той эпохи не говорили так... странно, как выражается Л.Н. Оно же часто просто неправильно с точки зрения синтаксиса и грамматики...
Затем хотелось бы отметить, что бывают писатели-мужчины... универсальные, что ли. Которые могут спокойно достоверно писать и о мужчинах, и о женщинах. Это Флобер, Мопассан, Тургенев, Гончаров... но не Лев Николаевич. Главная героиня этой книги - девушка Маша, которой в самом начале 17 лет. И вот я читала книгу вроде как от ее лица, но на месте 17-летней девочки, моей ровесницы (!), видела бородатого мужика вдвое старше, то бишь Льва Николаевича. Это ужасно.
Еще, я уважаю Льва Николаевича как классика, вклад в литературу неоценим и прочее, прочее, прочее. Но! Я совершенно не воспринимаю его суждения о семье, о женщинах. Это какое-то "мышки плакали, кололись, но продолжали грызть кактус", возведенное в абсолют. Девочка семнадцати лет хочет веселиться и, соответственно, любит бывать на балах? О, вы что, конечно же, она пустышка! Говорить о своих чувствах словами через рот - неприлично, нужно молчать до последнего, а иначе неприлично. И неважно, речь о любви или о каком-то недовольстве.
Наконец, я понимаю, что бурный роман не может длиться вечно, чувство имеют свойство притупляться, но финал - все равно за гранью моего сознания. Вот только "дорогая, ты любишь меня, но это очень глупо, ведь если ты не заметила, то сообщаю: я решил, что пора любви прошла, просто рожай мне детей и уймись, а то достала", и ответ на это: "да-да-да, милый, как хорошо, ты такой умный!" - у меня не получается считать счастливым концом. Возможно, это потому, что мне повезло с родителями в том смысле, что любовь друг к другу они пронесли сквозь 27 лет знакомства, из которых 23 они прижили в браке и собираются жить еще, и что любовь эту не убили ни адская бытовуха, ни дети... Но это не отменяет того, что у Льва Николаевича из книги в книгу кочует людоедская философия, в которой состояние униженности, недоговоренности, неустроенности выдается не только за норму, но и за благо.











