Любовник из Северного Китая

Какая странная вещь — счастье, — говорит она. — Оно охватывает тебя внезапно, как и гнев.

Главное в девочке не внешность, а что-то другое: «мимо нее невозможно пройти», она полна любопытства, она невоспитана и совершенно бесцеремонна. Если девочка окажется кем-то вроде «мисс Франция», это может погубить весь фильм. Уничтожить его. Красота пассивна. Красивая девушка ни на кого не смотрит. Она хочет, чтобы смотрели на нее.

– Мы наверно больше никогда не увидимся. Да?
– Да.
– Если только...
– Нет.
– Мы всё забудем.
– Нет.
– Мы будем спать с другими.
– Да.
Слезы. Они плачут очень тихо.
– Потом когда-нибудь мы снова влюбимся.
– Наверно.

Они уходили. Прочь. Испокон веков мужчины уходили в море. Разлука с землей отзывалась в душе болью и отчаянием, но это никогда не мешало уходить мужчинам — вечным скитальцам, мыслителям и просто путешественникам, пускавшимся в единственный в своей жизни долгий путь по морю, как не мешало женщинам отпускать их; женщины никогда не уезжали, они оставались, чтобы хранить семейный очаг, чистоту расы, нажитое добро, чтобы мужчинам было куда возвращаться.

Жизнь бессмертна, только пока она жива. Поймите, бессмертие — не вопрос времени, даже не вопрос собственно бессмертия, дело в другом, но никто не знает в чем.

– Я куплю пластинки и буду слушать их, когда ты уедешь во Францию, – говорит китаец.
– Да.
Китаец закрывает руками лицо и говорит совсем тихо:
– Когда ты умрешь... это ведь одно и то же.
– Да.

Они не смотрят друг на друга. Но все равно друг друга видят.

Улица в Шолоне. В вечернем сумраке зажигаются фонари. Небо уже ночное,синее,можно смотреть на него ,не боясь,что оно ослепит тебя. На краю земли солнце готовится умереть. И умирает.

— А мне бы хотелось, чтобы мы поженились, — говорит она. — Чтобы мы стали женатыми любовниками.

— И мучили друг друга.

— Да. Мучили самым жестоким образом.

— И замучили до смерти.

Это она поймет гораздо позже: у нее уже сейчас то потерянное лицо, что будет потом всю жизнь.

Но худенькое тело девочки уже не страдает. Оно распахнуто настежь. Его пронзили. Оно кровоточит, но ему не больно. Нет, нет, это уже не боль, возможно, это смерть.

Он так отличается от других, что кажется пленником во дворце своего одиночества, он так от всех далек, как будто каждый день вновь рождается для жизни.