Греческая мифология

Однако архаическое прошлое Геры, ее былой фетишизм и зооморфизм (на острове Самос ей поклонялись в виде деревянного фетиша, в городе Аргос она - священная корова) сказываются в первую очередь на ее сыне Аресе (Ил. V 96), боге безудержной и жестокой войны, имеющем свои корни в догреческом, возможно фракийском, мифологическом субстрате. Во всяком случае, среди олимпийцев Арес с его непризнанием всяких разумных и правовых норм чувствует себя неуютно, особенно рядом с богиней Афиной, мудрой воительницей.
Зевсу, самому прошедшему через битвы с чудовищными противниками (титаны, Тифон, гиганты), положившему в основу олимпийского бытия мир и гармонию (Эйрена - Мир - его законная дочь от Фемиды, богини справедливости, а Гармония - его внучка), был ненавистен Арес именно за то, что он похож нравом на Геру, от которой сын унаследовал древнее матриархальное буйство.
Арес, отличающийся буйным нравом и вероломством, явно нелюбим Зевсом. Ему дана в удел презираемая Олимпийцами кровожадная, дикая, бессмысленная резня. По мнению Зевса, Арес самый ненавистный из богов, и отец рад был отправить его глубже всех потомков Урана в Тартар (там же 889-898). Но он все-таки и Зевсов сын, а жестокую войну невозможно вести, не истребляя людей. Значит, необходимо существование Ареса уравновесить Афиною.

Особенно жестоко Гера покарала дочь реки Инах, прекрасную Ио. Она превратила ее в корову (по другой версии, это сделал сам Зевс, поклявшись, что с ней не сходился), приставила к ней стражем всевидящего Аргуса, наслала на нее жалящего овода. Когда Гермес убил по приказу Зевса стоглазого стража, Ио, гонимая безумием (по греч. "овод" и "безумие" обозначаются одним словом- oistros), странствовала вплоть до пределов Египта, где она родила Зевсова сына Эпафа, родоначальника многих героев и среди них самого Геракла (Аполлод. II 1,3; Эсх. Пром. 846-876).

Афина, как единодушно повествуют классические мифографы, появилась непосредственно из "священной" головы "многомудрого" Зевса.
Прекрасная богиня, защитница городов, "дева с хитроискусным умом", светлоокая Афина рождается в доспехах, сверкающих золотом, изумляя собрание бессмертных. Только что родившаяся дочь прыгнула на землю, потрясая копьем, под ее тяжким прыжком заколебался Олимп, застонала земля, дрогнуло море, закипело волнами, хлынуло на берег. Даже Гелиос в изумлении остановил на небе своих коней и ждал, пока богиня не сняла доспехов. Зевса же, виновника этого фантастического рождения, объяла радость (Гом. Гимн. XXVIII).

В истории Пандоры греческое мифомышление не только осудило злую природу былой женской власти, не только представило женщину источником зла и соблазнов, но впервые показало несоответствие между внешней красотой тела и внутренним безобразием души.
Вся греческая культура пронизана идеей так называемой калокагатии, то есть гармонии прекрасного тела (греч. calos - прекрасный) и хорошей в нравственном отношении (греч. agathos - хороший) внутренней сущности человека. Но идеальная осуществленность этой калокагатии, примером чего было классическое искусство греков и о чем мечтали поэты и философы, не могла сохраниться в реальной жизни. Гесиод, живописуя прекрасную видом и злую душой Пандору, понял дисгармонию мифологического, а значит, и реального бытия и создал великолепный по своей жизненности символ.
В дальнейшем поэтесса Сапфо (VII в. до н. э.) ощутит перевес внутренней, душевной, красоты, предоставив внешней, физической, радовать лишь человеческий взор.
И Платон в диалоге "Пир" устами Алкивиада набросает выразительный портрет Сократа, где дисгармония внешнего безобразия и внутренней красоты духа окажется символом идеальной мудрости, не нуждающейся в украшениях и доступной только для тех, кто доберется до нее, преодолев уродливую оболочку тела. Но до этих классических времен поэзии и философии еще далеко. А миф уже зафиксировал ужасную перспективу, открывшуюся для ограниченного человеческого ума, - вечно обманываться и вечно страдать, принимая зло за добро и соблазняясь ложью прекрасного лика. Надежды избежать этого пути нет. Она осталась на дне захлопнутого Пандорой сосуда.

Если рассматривать миф об истреблении людей с позиции патриархальной мифологии, то Зевс имел все права быть недовольным их примитивным существованием.
Судя по Эсхилу, ущербность и ничтожество первых людей настолько досаждали Зевсу, что он задумал их погубить, лелея надежду "насадить", как говорится у Эсхила в "Прометее прикованном" (232), новый человеческий род. Примечательно, что здесь используется представление, прекрасно известное в архаической мифологии, - люди вырастают наподобие деревьев, а может быть, они и сами древовидны, и потому жизнь их смутна, инстинктивна и проходит как бы в некой дреме. Их легко уничтожить, так же как вырубить деревья. Но для божества не стоит труда еще раз насадить новый род, может быть, более совершенный и жизнеспособный.
Эсхиловский Зевс замыслил погубить людей с такой легкостью именно потому, что они ничем не отличались от вечно рождающейся и вечно умирающей природной материи. Но вмешательство Прометея изменило все планы Зевса.
Прометей пробрался в кузницу Гефеста и вынес оттуда в полом стволе нартекса ( Нартекс - вид тростника, у которого, наподобие стволов бамбука, есть внутренние перегородки, так что, разделенный на части, он представляет собой некое вместилище. Пастухи Греции и Италии в таких полых частях тростника переносили тлеющие угли, сохраняя огонь) (Гес. Теог. 565) искру огня, передав ее людям. Прометей как бы искупил глупость своего недалекого брата Эпиметея (букв. - Крепкий задним умом), виновного в беззащитности людей, истратившего на животных все дары и не позаботившегося о людях.
Прометей наделил людей разумом, научил их строить дома, корабли, заниматься ремеслами, носить одежду, считать, писать, читать. Он внес упорядоченность в их жизнь, научил их различать времена года. И, что особенно важно для древних, обучил приносить богам жертвы, совершать разного рода гадания (Эсх. Пром. 442-504). Можно с полным правом сказать, что "все искусства у людей от Прометея" (там же 506).
Значит, не только ремесла у людей от Прометея, но от него у них связь с богами через жертвы, сопровождаемые особыми ритуалами и целой системой гаданий, что повлекло за собой в дальнейшем выделение особой категории жрецов, возносителей молитв, толкователей воли богов и исполнителей божественных решений.
Есть еще один дар Прометея, о котором почти забыли, но без которого человечество вряд ли смогло бы развиваться. Он вселил в людей "слепые надежды" и вложил в них тем самым стремление к постоянной деятельности (там же 248-250), научил их, собственно говоря, верить мечте.

С мифолого-исторической точки зрения Прометей является по своим истокам архаическим доолимпийским божеством балканского субстрата, покровителем древнего автохтонического населения. В этом образе сказывается попытка соединить старое местное божество с богами новых племен, пришедших на Балканы. Вот почему Прометей мыслится благодетелем и даже создателем первых людей.
Благодельные функции Прометея наряду с его мудростью, унаследованной от Земли, но облагороженной в условиях классического периода мифологии, создают основу для споров Зевса и Прометея, для непокорности и наказания этого последнего, поскольку в эпоху классической мифологии самым мудрым и великим может быть только одно божество, так же как и вершителем судеб человечества может быть только один владыка. Не случайно в ряде мифов подчеркивается, что Прометей так и не сумел наделить людей законами и правильной общественной жизнью. В "Протагоре" Платона привилегия Прометея - огонь и ремесло, но не государственное устройство человеческого коллектива, вполне чуждое Прометею, в основе своей старинному божеству давно прошедших времен.

Видимо, в античной мифологической традиции несовершенство первых людей связано с тем, что они обязаны своим появлением Прометею, давнему сопернику Зевса по благодетельным для человечества функциям.
Недаром существуют в противовес Прометеевой и другие версии происхождения людей. Некоторые более архаические, другие более классические. Так, например, в поэме Нонна (VI в. н. э.) о Дионисе повествуется (VI 155-388) о том, как титаны растерзали Диониса Загрея (Великого охотника), сына обернувшегося змеем Зевса и подземной Персефоны. В свою очередь титаны были испепелены молниями Зевса, наславшего на землю великий потоп. А из пепла титанов и крови Диониса появились первые люди (Олимпиодор. Комментарий на платоновского "Федона" 61 с), обреченные отныне на страдальчество (в память о муках Диониса) и на великую дерзость (в память о злодеянии титанов).
Рассказ, напоминающий жалкую участь первых людей у Эсхила, находим и у Платона в диалоге "Протагор" (320d - 322d). Здесь миф о тех временах, когда боги уже существовали, а людей и животных не было. Тогда боги создали первых людей и животных в глубине земли из смеси земли и огня, добавив соединительные частицы. Затем Прометею и его брату Эпиметею было предписано вывести их на свет и распределить между всеми средства к жизни и разные способности. Неразумный Эпиметей одарил в первую очередь животных, а затем, когда Прометей выяснил, что на людей не хватило средств к жизни, он украл огонь из кузницы Гефеста и Афины и наделил им человечество, спасая это последнее от гибели.

Итак, классическая мифология во всех отношениях является антиподом архаики. Но это еще не означает, что древность ушла в небытие со всеми своими страхами, ужасами и своей таинственной связью с матерью-Землей. Архаика подспудно таится в глубинах нового мира, на его окраинах, в глухих уголках и дальних странах. Знакомясь с героической мифологией, поражаешься, сколько в ней этих древних рудиментов, как непобедимы эти демонические силы и как велика их изворотливость, их жажда жизни, их магическая злая власть над человеком.
Прекрасные и величественные боги Олимпа, прекрасные и мощные герои, дети и потомки богов, сами, зачастую против своей воли, скрывают в себе нечто страшное, грубое, несправедливое, злое. Но эти тайники героической души зависят от кровной ее связи с темной архаикой, которую герой преодолевает всю жизнь и даже искупает своими страданиями и смертью.
Олимпийская мифология является, таким образом, сложнейшим комплексом, в котором приходится выделять более древние пласты, уходящие в хтоническое прошлое рудименты. Они не характерны для принципов нового отношения к жизни и переживаются как некое наследие, закономерно оставшееся от глубокой архаики в исторически сложившихся мифах, а совсем не как случайное уродство или причудливость образа.
Однако следует иметь в виду, что основное героическое ядро мифа включает в себя не только рудименты прошлого, но и то, что еще только намечается, что разовьется позже, на склоне мифологической истории, то есть включает в себя также и так называемые ферменты, свое будущее.
Учитывая всю сложность классического периода мифологии, в нашем дальнейшем изложении мы постоянно будем касаться неоднородности мифологических образов, их противоречивости и даже несообразности. Однако пути исторического изучения мифа продемонстрируют нам полную обоснованность и закономерность всех компонентов единого мифологического комплекса, в котором старое и новое создают неповторимую целостность, обеспечивая античной мифологической традиции необыкновенную устойчивость и систематичность.

Классическая мифология не хтонична, это не мифология земли. Она борется с порождениями земли, утверждая себя на Олимпе, горе, чьи вершины сходятся с небом, так что еще не известно - гора ли Олимп или это само высокое и прекрасное небо.
Если древнейшая мифология была мифологией фетишистской или фетишистски-анимистической, то мифологическая классика чисто анимистическая, когда божество мыслится бессмертным и вечно существующим.
Классическая мифология противоположна архаике с ее зооморфными, фитоморфными и миксантропическими формами.
Олимпийские боги - антропоморфны. Но одного антропоморфизма для них мало.
В классической мифологии антропоморфизм основан на принципах гармонии, меры и всеобщей упорядоченности, являющейся предпосылкой прекрасного тела и прекрасного духа, свойственного героическому человеку. Отсюда - олимпийская мифология именуется не только антропоморфной, но и героической.
Именно поэтому боги и герои олимпийской мифологии борются с тератоморфным и стихийным миром, побеждая чудовищ и устанавливая новые, прекрасные в своей основе закономерности жизни.

Так древний экстатический культ владычицы - женщины и всеобщей матери с течением времени осложнится попытками обуздать неиссякаемое плодородие земли и его хаотический характер, выдвигая черты аскетизма и самоограничения, чтобы соответствовать тенденциям нового представления о божестве, упорядочивающем стихийность природы.
Однако само это обуздание имеет вполне страдательный характер, полностью лишенный какого-либо рационализма и являющийся результатом все того же безграничного оргиазма и буйства страстей. Образ Великой матери - замечательный рудимент архаики в классической мифологии и несомненный аналог роли матери-Земли, сумевшей ограничить неиссякаемую плодоносную силу Урана, а значит, и стихийность матриархального мира.
На этих примерах видно, как давно исчезнувшие формы жизни неизменно продолжали существовать в устойчивой мифологической традиции, усложняя четкую героическую направленность классического мира, вступающего в драматический конфликт с архаикой, требующей неизменного уважения к себе, но и вызывающей протест молодого поколения богов и героев.

Вообще брачные союзы мифологических персонажей сохраняют множество матриархальных рудиментов.
Еще в начале теогонического процесса Земля вступает в брак со своим собственным сыном Ураном. Их дети, шесть титанов и шесть титанид, тоже вступили в брак друг с другом. У гомеровского бога ветров Эола шесть сыновей стали мужьями шести своих собственных сестер. Собственно говоря, здесь идет речь о кровосмешении и групповом кровнородственном браке, то есть о рудиментах беспорядочных брачных отношений архаической материнской общины.
Не только боги, но и герои, чьи судьбы стали сюжетом греческого эпоса и трагедии, тоже несут на себе печать этих рудиментарных моментов в брачных отношениях.
После смерти мужа, например, вдова переходит как бы по наследству к его брату. Так, Клитемнестра сначала супруга Тантала, затем наследственным путем жена его двоюродного брата Агамемнона, убившего и Тантала и его сына от Клитемнестры. Впоследствии, однако, Клитемнестра с полным сознанием правоты становится женой Эгисфа, родного брата убитого Тантала.
Геракл, умирая, отдает просватанную им Иолу своему сыну Гиллу, осуществляя брачный союз в лице наследующего ему сына. Любопытно, что уже упомянутые нами Арета и Алкиной - родные племянница и дядя, а по некоторым источникам даже брат и сестра.
Здесь, как видим, сказываются отголоски браков на основе кровнородственных отношений, предшествующих принципу моногамной семьи эпохи патриархата.

Заметим интересную деталь в поэме "Аргонавтика" Аполлония Родосского (III в. до н. э.). Там Медея, предавшая отца и братьев, бежит с героем Язоном и находит приют на острове феаков у Ареты и Алкиноя. Царь Алкиной во избежание столкновений решает Медею отдать отцу, если она еще дева, но если она разделила ложе с Язоном, защищать ее интересы. Тогда Арета дает Язону мудрый совет - срочно и тайно от Алкиноя совершить бракосочетание с Медеей (Аполл. Род. IV 1068 - 1120). Вступив в брак, Медея тем самым переходит из-под власти отца, то есть власти отцовского рода, в род мужа и тем самым уже не подвластна воле царя Ээта.
Мифологическая ситуация, использованная Аполлонием, дает возможность выделить мудрость царственной Ареты, спасшей остров от врагов, и вместе с тем указать на возможности, открываемые перед женщиной, когда она переходит под покровительство мужа в его семью, в другой род, чуждый отцовскому.

Среди детей то ли морского Форкия, то ли речного Ахелоя - сестры-Сирены (Од. XII 40 - 54, 166 - 200), две или три, тоже миксантропические существа - птицы с женскими головами, а на более древних изображениях просто птицы, круглоглазые, с огромными остановившимися зрачками, острым клювом и когтистыми лапами. В своем облике эти "прекрасно поющие девы" сохранили и хищные когти и неуклюжесть птичьего туловища в тяжелом оперении.
Придет день, когда мимо Сирен проплывет Одиссей, привязав себя к мачте и наслаждаясь их пением. Однако до этого еще далеко, время героев пока не наступило.

Но характерно, что сестры-Горгоны имеют разную судьбу, пройдя неодинаковый по времени путь мифологического развития. Первые две сестры уже бессмертны, Медуза же еще смертна, что и приведет ее в дальнейшем к гибели.
На одном этом примере видно, с каким трудом завоевывалось в архаическом мире бессмертное начало. Смертными оказывались там наиболее древние и ужасные чудища, поскольку их уничтожение было залогом созидания новой мифологической ступени, подготавливаемой всем социально-историческим развитием родового коллектива и господствующих в нем новых отношений.