Мемуары

Я не перевариваю тип современных итальянских «borghese» мальчиков-проституток, появившийся на севере этого фаллического полуострова, но мне никогда не забыть нежности «contadini», особенно в тот раз, когда я, поссорившись с Фрэнки, с термосом мартини поехал в Барселону в своем «ягуаре» и разбил эту элегантную машину о дерево, потому что с боковой дороги выполз грузовик, я попытался увернуться, «ягуар» не удержался на дороге, а портативная пишущая машинка, «оливетти», перелетела с заднего сиденья и стукнула меня прямо по затылку, так что я пролежал без сознания неизвестно сколько. А когда пришел в себя, то увидел, что вокруг меня стоят contadini, и почти каждый из них держит в своих дрожащих руках стакан вина или liquore и предлагает нежность и заботу.
Хочу быть среди них, когда буду умирать на letto matrimoniale, представляя себе эйфорический образ чудесного молодого садовника и одновременно шофера.
Почему бы и нет? Повторяющиеся сны имеют смысл и часто сбываются.

Вторая посетившая меня дама была другом более счастливых времен — я с ней познакомился во время плавания из Европы. Она была высокой, статной, обладала исключительно приятным голосом. По каким-то причинам фамилию ее я вспомнить не могу. Я думаю о ней, как об Элеоноре Аквитанской, и использовал кое-какие ее черты, переписывая некоторые из пассажей «Камино реал» для роли Маргариты Готье. Она жила в Балтиморе и занимала там исключительно высокое общественное положение.
Однажды вечером она проникла в мое убежище на Восточной шестьдесят восьмой улице — тем же способом, что и Нэн.
Я узнал ее голос за дверью и впустил ее.
— Я не могу говорить, — сообщил я ей.
— И не надо, — ответила она.
Потом она села возле меня на маленьком двухместном кресле абрикосового цвета и длинными тонкими пальцами помассировала мне лоб. Мы не говорили, но ее руки на моей голове позволили мне немного расслабиться.
Через какое-то время эта великая леди позвонила мне из Балтимора и сообщила: «Я умираю, Том».
Я сказал: «Господи, только не это».
— И все-таки я умираю.
В ее голосе не было и следа жалости к себе.
— Это еще не совсем точно, — добавила она, — и я прошу вас молиться, чтобы это случилось поскорее, как можно скорее.
Она умерла вскоре.
За свою жизнь мне довелось встретиться с несколькими героическими личностями.
Может быть, из-за трагических обстоятельств ее смерти — нет, так писать нельзя, это наиболее восхитительный и благородный вид смерти, когда по телефону информируешь своих старых друзей, думая больше об их реакции, чем о своей собственной смертельной болезни — я забыл фамилию этой леди и помню ее только как Элеонору Аквитанскую; а может быть, потому, что это был страшный удар для меня — и тогда, и теперь.

А потом наступил один буйный выходной, когда мать с отцом уехали в Озарки, насколько я помню, и мы с Розой остались в доме вдвоем. Я решил развлечь группу моих новых молодых друзей. Один из них напился — а может быть, и все — но конкретно этот был пьянее всех остальных вместе взятых, он пошел к телефону, начал звонить незнакомым людям и выкрикивать им неприличные ругательства.
Когда родители вернулись, Роза рассказала им об этой буйной вечеринке, о грязных ругательствах и о том, что мы напились.
Миссис Эдвина предупредила меня, что ни один человек из этой компании больше никогда не переступит порога нашего дома.
Для меня это было сокрушительным ударом, потому что среди этих людей был мой первый настоящий друг в Сент-Луисе — блестящий, талантливый, прекрасный поэт Кларк Миллс (Макберни).
После всего случившегося произошло вот что. Я спускался по лестнице, а Роза как раз поднималась по ней. Мы встретились на лестничной площадке, я повернулся к ней, как разъяренная кошка, и прошипел:
— Ненавижу один вид твоей старой морды!
Молча, застыв, сгорбившись, стояла она в уголке площадки, а я сбежал вниз и выскочил из дома.
Думаю, это был самый жестокий поступок, который я совершил — его мне не искупить никогда.

Спальня им, по всей видимости, понравилась. А кому бы она не понравилась? Спальня или самое чудесное место в доме, или самое отвратительное. Моя принадлежала к первой категории.
Потом кто-то повернулся к моему сожителю.
— А теперь покажите нам вашу.
— Ах, я…
Он предполагал, что назревает скандал, и хотел избежать его, но я решил, что будет вполне естественным сказать:
— Мы спим здесь вместе.
Разразившаяся тишина была совсем не естественной.
Видите ли, кровать была по размерам значительно меньше двуспальной…
Девицы начали перешептываться со своими спутниками, пошли тайные короткие переговоры, потом нас начали благодарить за необычный и очень приятный вечер и покидать дом с такой скоростью, как будто надвигался шторм.
Я считаю, что это — к лучшему. Мое место в обществе — тогда и по сей день — богема. Люблю посещать и другие места, но в моем общегражданском паспорте стоит несмываемый штамп — богема, без каких-либо сожалений с моей стороны.