Мифогенная любовь каст

Когда человек умирает, обычно находят труп.
Он где-то лежит, одинокий, и взгляд его прям и туп.
Когда господин умирает, находят несколько тел,
Разложенных в строгом порядке, как знаки исполненных дел.
Когда умер Квентин Фарецкий, было найдено восемь мужчин –
Один в расшатанном кресле склонился, глядя в камин.
Другой лежал в коридоре, в гостинице, у окна,
И где-то шумело море. И где-то кончалась война.
Третий найден на кухне. Рядом блестели очки.
В огромной кастрюле тухли коричневые кабачки.
Четвертый в синем алькове, меж двух обнаженных девиц –
Приподняты узкие брови. Овалы изнеженных лиц.
Пятый в простой униформе лежал посреди двора:
Пустила мелкие корни вокруг него детвора.
Шестой среди мертвой рыбы в прибрежный уткнулся песок,
И тень от каменной глыбы вонзилась в его висок.
Седьмой – в центре красного корта, с мячиком белым во рту.
Одет в спортивные шорты. Нашли его поутру.
Восьмой, и последний, качался в экзотическом гамаке,
И солнечный луч кончался на шпаге в его руке.
Все это был Квентин Фарецкий. Таков уж наш Квентин был!
При жизни еще был мотом и дуэлянтом слыл.
Женщины все еще помнят его писем возвышенный слог,
И сохранились в усадьбе сто двадцать пар сапог.
Женщины шепчут «Внемлю!», и свет дробится в слезах…
Наш Квентин уходит в землю в восьми белоснежных гробах.

Человеческое существо зачинают в блаженстве, но затем производят на свет в мучениях. Между этим мгновением блаженства и часами страдания располагается известный срок – девять месяцев. Приблизительно 280 дней. Удовольствие, сопутствующее зачатию, женщина и мужчина, как правило, делят пополам, что же касается родовых мук, то они целиком выпадают на долю женщине. За эти девять месяцев, что лежат между удовольствием и страданием, человеческий эмбрион, по мере своего развития, приобретает различные органы, которые затем теряет навсегда, не успев появиться на свет. Жабры, хвост… Небезызвестно, что эти утерянные органы предназначаются для существа подводного, или, во всяком случае, земноводного, близкого к рептилиям. На определенной стадии своего развития человеческий эмбрион более всего напоминает игуану или хамелеона. Хамелеон остается навсегда тем «серым кардиналом», который прячет в завихрениях своего хвоста, в своих подернутых пленкой глазах, в своих жабрах – прячет ключи ко всем тайным интригам, что вершатся при дворе человеческого сознания. Во глубине каждой души живет этот бесцветный хамелеон, которому не дано менять цвет, так как на него не распространяется никакое освещение – он существует во тьме предрождения. Он еще ничего не знает о муках появления на свет, зато хорошо помнит о блаженстве зачатия.
Но случаются моменты, когда тьма предрождения, содержащаяся в центре души, перестает быть тьмой. Не то чтобы какое-нибудь кесарево сечение бросило бы свет внутрь сквозь надрез. Иллюминация рождается изнутри, рождается вместе с хамелеоном, возникает где-то над его спящей головой. И напоминает она не столько солнце, сколько северное сияние, повисающее над полюсом, над макушкой Земли.
В жизни человека случаются бессонные ночи, после которых он встречает рассвет следующего дня другим. В жизни народа случаются революции, когда люди, в общем-то, слабые, жалкие и почти ничего не соображающие, вдруг сметают древнюю и священную власть, втаптывают в грязь ее «аксессуары. Миллионы хамелеонов путешествуют по рекам предрождения, во тьме одной общей материнской утробы, но внезапно Северное Сияние зажигается над ними, и они загораются огнем в ответ. Их молчаливый плещущий смех сливается в посвист протеста: «Да будет лишь блаженное зачатие! А мучительного рождения да не будет! Да здравствует счастие! Мир хижинам, война дворцам!»
Тогда-то крошатся ворота дворцов под ударами толпы, тогда-то падают с крыш орлы, тогда разбиваются свастики, эти цепкие колеса жизни, тогда жирные казаки с нагайками стаскиваемы бывают с жирных кляч и гибнут в снегу предрождения. Тогда генерал в бобровой шубе одиноко стоит среди бегущих. А в тайных комнатах жгут документы и подают машины иностранных посольств к заднему подъезду.
В такие минуты несколько разновидностей счастья становятся доступны: можно ворваться в хорошо обставленные залы и уничтожить без зазрения совести множество дорогостоящих предметов, излучающих блеск жестокой и древней несправедливости. Можно, наоборот, отдать жизнь, встав на пути озверевшего плебса с одиноким револьвером, чтобы показать, что высшие не уступают свое место без боя. Можно уехать в машине иностранной державы, задумчиво глядя сквозь стекло на бегущих, на павших в снегу. И потом, не снимая замшевых перчаток, открыть томик старинного философского сочинения.
Но вечно эти приключения предрождения не длятся. Рано или поздно исчезает хвостик, исчезают жабры. И затем эти незаметные исчезновения продолжаются – последней, уже на исходе детства, исчезает зобная железа, унося с собой тот еле заметный отблеск покоя, который еще сопутствует нашему детству. И мы рождаемся. Путь наш идет из глубины тел, из глубины органической материи, из недр биологических секретов – вовне, в мир неорганического. В конечном счете это есть разрастание. Путь этот приведет нас на границу атмосферического кокона земли, туда, где обитают души. И здесь мы остановимся. Ведь безвоздушное космическое пространство является также бездушным. Впрочем, мне неизвестно это наверняка. Иногда я сомневаюсь в этом. Сомневаюсь, что где-то возможна смерть. Возможно, путь души является бесконечным. Но даже если этот путь бесконечен, неизвестно, как долго проследуют по этому пути наша память и наше забвение. Я имею в виду то забвение, которое есть теплая изнанка нашей памяти.

Говорят, есть космос. Космос очень редкий.
Нам об этом космосе рассказали предки.
Где-то в этом космосе есть одна Вселенная –
Редкостной отделки и особо ценная.
Есть незаурядная в ней одна Галактика.
Можно помечтать о ней (есть такая практика).
В этой-то Галактике есть одна система,
Крайне интересная, – это наша Тема.
Но особо хочется выделить планету,
Похожую на древнюю, зелёную монету.
На монете виден контур Украины,
Две цветущих вишни, солнце, танк и льдины.
Виден город Киев, ключик, чёрный шар
И над медным чайником белоснежный пар.