Синдром Фрица

Если серьезные люди вдруг испытывают сострадание, от них не отвяжешься.

Какой же мудак и дерьмо был этот Даниил, если его даже львы не стали жрать! Представляешь?!

Я взрослел. Только взрослые плачут от счастья и смеются от скорби.

На сытый желудок в голову лезла всякая чушь.
Если хотите управлять человеком, накормите его наполовину.

Кто такой Шут, в сущности?! Дезертировавший король. Радостно все потерявший.

Что может быть экстремальнее обыденности?..
Ты вдруг видишь, что жизнь прошла.

Это был великий понос! Сначала было даже смешно. Я становился как шарик после праздника. Брюхо прилипало к хребту. Я чесал спину сквозь живот.
А потом стало не до смеху. Я уже ползал в клозет.
Все пошли на дискотеку. Ха ха! Даже капитан. Осталась вахта в малом составе и я.
От меня остались только глаза и челюсти.
Мне вливали какую то мерзость, от которой понос не прошел, зато изменился цвет. Все стало каким то фиолетовым. Меня несло абстрактным экспрессионизмом!

Я иду по росе, босы ноги мочу.
Я такой же, как все, и любви я хочу.
Не ходи по траве, босых ног не мочи,
Лучше сядь на пенек, посиди... подрочи...

- Фриц, есть дело. Нужно кое что написать. Нет. Не письмо. Мне уже один такой в зоне писал. Так уж лучше бы просто насрал в конверт.

Где бывают наши матери, когда отцы погибают.
Когда их ломает жизнь. Когда они превращаются во что то потерянное. В забытую вещь. В фотографию. В свадебную фотографию, которую необходимо протирать, кормить, поить.
Где наши матери?
Они готовят пищу. Работают. Они что то всегда приносят и дают. Они создают уют на берегу. Они стареют. А отцов наших все дальше и дальше относит течением.

Этим, - он кивал на огромнозадых баб из офицерской столовой, только с медведями белыми играть. А я нежный. Я под эти трактора не лягу

В предательстве и в предателе подчас проявляется такая очаровывающая сущность. Предатели часто бывают поразительно красивы.

Время ненависти течет узко... Время равнодушия бесконечно...

...когда я слышу стук чего-то сердца, я вижу небо...

Мы все горим. Наша кожа горит. Наши нервы. Наши волосы объяты мокрым пламенем. Наше сердце и мозг. Каждая кость и мозг в ней... Мы держим огонь в руках. Когда я вижу, как девушка гладит своего парня, его лицо, его волосы... Я чуть не вскрикиваю... Они сидят внутри пламени. Они улыбаются в костре своих тел.

все, кто уезжает куда-то надолго, бывают в этот момент красивы.

До сих пор я помню эту спину. Спокойную спину человека, который тебя забыл. И который не боится повернуться спиной, которая тебя тоже забыла.

Единственная книга, которая захватила меня так, что я не стал ужинать, была “Гаргантюа и Пантагрюэль” с рисунками Гюстава Доре. Я смеялся так, что болели челюсти. Я дрожал, как желе на полу. Впервые я видел, какое богатство заключено в беспредельном хохоте над трагедиями тела, над серьёзностью тела. Я понял, что тело — это храм. В нём можно молиться и хохотать. ... Мне предстояло написать своего “Гаргантюа”