Цитаты из книги Маски авторитарности

Еще одним важным шагом к более высокому уровню абстракции стали поиски и осмысление некой высшей силы, стоящей за сонмом богов. В ранних мифах о сотворении мира некая потусторонняя сила, часто женская, приводила в движение все мироздание, но на этом ее влияние заканчивалось. По мере милитаризации общества появилась тенденция приписывать функцию сотворения всех богов единому могучему Богу-творцу, распределившему затем между ними полномочия и сферы влияния. На этом этапе пантеон политеизма приобрел структуру божественной иерархии власти, которая не случайно напоминает королевский двор с монархом во главе.

Ощущение взаимосвязи между людьми может быть очень мощным и ценным переживанием, помогающим облегчить страх и отчаяние. Но попытки сделать из него некую панацею, способную нужным образом изменить человеческое сознание, — всего лишь очередное свидетельство стойкости представлений о том, что все решает чистота помыслов. Некоторые даже считают, что безоговорочная любовь или сострадание — непременное условие выживания человечества, то, без чего невозможен необходимый эволюционный скачок, и чем более бескорыстны эти чувства, тем лучше. Это уже рецепт, предписывающий людям, какими им следует быть, и показывающий, как можно измерить их гуманность. Здесь легко увидеть все ту же старую мораль отрешенности, клеймящую эгоизм, но только в замаскированном виде. Абсолютные стандарты, которые она выдвигает, авторитарны и иерархичны: чем больше любви, всепрощения и милосердия проявляет человек, тем он лучше. Такой прямолинейный подход не может учесть того, что открытость к контактам не всегда уместна, а границы и самозащита иногда нужны и выполняют созидательную роль.

Однако противопоставление здесь только кажущееся, на самом деле они тесно взаимосвязаны. Когда взаимоотношения строятся на контроле, с одной стороны, и капитуляции — с другой, легко впасть в зависимость от удовольствий, приносимых тем или иным состоянием. Удовольствия от контроля — это Прометеевы удовольствия, связанные с проявлением власти. Власть может опьянять не хуже (а может, и лучше) любого наркотика; одержимым манией власти движет постоянная потребность устанавливать контроль — чаще всего над другими, но иногда и над самим собой. Восторги покорности или капитуляции больше всего напоминают чувство, возникающее при самозабвенной самоотдаче, когда благодаря мощному разрушению всех барьеров мы как бы вырываемся за пределы собственной личности. Эмоции, называемые любовным или религиозным экстазом, столь незабываемы, что человеку, раз их испытавшему, невольно захочется их повторить. Эти чувства чаще всего возникают в особых условиях. В частности, что-бы пережить религиозный экстаз, необходимо, как правило, быть членом группы единомышленников, смысл существования которых заключается в полном подчинении той высшей власти, в которую все они верят. При этом групповое воздействие концентрирует и усиливает вожделенные эмоции.

При публичном разоблачении злоупотреблений лидер либо все отрицает, либо оправдывает свое поведение, ссылаясь на то, что «враги истины» и «силы зла» крайне заинтересованных в его скорейшем низвержении или уничтожении. Последователи, естественно, всему этому верят, ибо считают своего вождя праведником. Те, в души которых закрадывается сомнение, сначала ощущают себя подавленными, сбитыми с толку, но постепенно это перерастает в досаду и гнев от осознания, что они оказались обманутыми. Отпирательства и оправдания всегда звучат одинаково: ни один непосвященный не в состоянии постичь мотивы действий того, кто достиг просветления, а следовательно, никто не смеет его судить и критиковать. Любое поведение гуру, пусть даже и кажущееся со стороны неприглядным, регламентируется неким тайным учением или посланием, недоступным пониманию простых смертных. Короче говоря, что дозволено Юпитеру… Таким образом, если воспринимать гуру как личность совершенную и исключительную, вряд ли уместно пытаться оценивать его поведение — исключительность подразумевает оправдание всех его поступков без исключения. Идя дальше, можно подо все деяния гуру подвести оккультную базу — достаточно того, что он, как принято считать, берет на себя карму или грехи всех остальных, а посему нет ничего страшного в том, что его тело продолжает жить своей мирской, полной слабостей, жизнью. Гуру тучен или нездоров потому, что он слишком добр, чтобы отвергать приносимые ему дары. Щедро делясь энергией со своими ближними, он может позволить себе некие излишества и послабления. Непокорных он наказывает отнюдь не по злобе, а по необходимости, как это делал бы хороший отец. Пытаясь объяснить, что есть энергия и отрешенность, он в качестве наглядного примера использует сексуальную активность. А почему бы и нет? Он живет в роскоши лишь для того, чтобы разрушить предрассудки, связанные с упрощенным представление о (73:) внешних проявлениях утраты «эго» Кроме того, это способ продемонстрировать отрешенность гуру и его безразличие к тому, что о нем думают другие. Достигший просветления может позволить себе все что угодно. И те, кто в это верит, все ему простят.

Поскольку жизнь в том виде, в каком ее планирует «я-хорошее», проходит под знаком принуждения (нужно добиваться успеха, нужно становиться лучше, нужно подавлять запретные порывы), любые нежелательные происшествия могут вызвать перегрузку и без того напряженной системы. Ссора с любимым человеком; чувство, что твой начальник или твой партнер не ценят или используют тебя; потеря денег на бирже; дорожная авария — все эти неурядицы обязательно возникнут раньше или позже, потому что они — часть нашей жизни. А с ними приходит мысль, сопротивляться которой труднее всего: «С меня хватит, больше не могу!» Как правило, человек прекрасно знает, как можно ослабить напряжение. Первая рюмка действительно приносит большое облегчение. И главным образом не от действия алкоголя, а больше потому, что вместе с ней наступает конец борьбе с собой («пить или не пить») и мгновенное избавление от постоянного конфликта. Безумное напряжение уступает место блаженному покою, а вместе с ним рождается мысль: «Черт побери, это как раз то, что нужно! И с этим мне приходится бороться?»

Мы не оспариваем право людей верить в то, во что они хотят. Однако концепция религиозной терпимости обычно трактуется еще шире, с тем, чтобы исключить какое бы то ни было осуждение чужих верований, поскольку считается, что вера по природе иррациональна и не может являться предметом оценки с точки зрения разумности. Но это справедливо лишь в отношении содержания учений и не может распространяться на последствия, проистекающие из этих учений, и их воздействие на общество. Если вера заставляет детей воевать и обещает, что их ждет за это райское блаженство, то никакой терпимости по отношению к такому вероучению быть не может.

Применительно к морали именно двойственный, или дуалистический, способ мышления искажает восприятие людьми мира и самих себя. Попытки действовать на основе подобного искаженного мировосприятия лежат в основе моральных дилемм, повсеместно угрожающих сегодня социальному строю. Без агрессивности, присущей мышлению типа «или-или», нам удалось бы лучше понять эгоизм как реальное явление и взаимодействовать с ним на более практичной и выгодной основе. Вместо этого мы отрицаем значимость и даже необходимость эгоизма. В нас настолько сильна такая моральная обусловленность, что мы всю жизнь сражаемся с этой частью самих себя (со своей «самостью»), без которой — так нам внушили — лучше будет и нам самим, и миру. С другой стороны, наша мораль упускает из виду положительные и необходимые аспекты эгоцентризма, связанные с творческим началом и самобытностью (в итоге люди переживают внутренний раскол и смятение). Вот почему многие из тех, кто и не думал избавляться от эгоцентризма, тем не менее так и не нашли способа уживаться с ним, не испытывая чувства вины, — это еще одно свидетельство того, насколько глубоко обусловлено наше обычное подсознательное отношение к нему.

Вся ирония в том, что вина и отчаяние — следствия попыток (безнадежных) избавиться от себялюбия — усиливают «погруженность в себя», что не имеет ничего общего с заботой о других и в буквальном смысле слова является проявлением эгоцентризма. Это создает порочный круг замкнутости на самом себе, так как почти любое чувство вины возникает из чувства вины но поводу собственного эгоизма. ... Если бы мы, не впадая в крайности, сумели признать реальность и неизбежность существования в человеческой натуре как эгоцентризма, так и альтруизма, то смогли бы уделить больше внимания необходимости уравновесить эти две реалии, как в своей жизни, так и в наших социальных системах.

Любовная зависимость развивается при условии наличия власти, и страсть, которую она порождает, бывает совершенно механической, независимо от того, как она ощущается. Жертвы любовной зависимости нуждаются в человеке, которому они могли бы покориться, а его жестокое обращение может только усилить чувство любви. ... Человек действительно попадает в зависимость от особой любви, вызванной покорностью, и тогда подчинение более сильному становится легким и естественным путем обретения любви. Этот сценарий может повторяться либо с одним и тем же партнером, или с другими, создающим для него такие же условия. Конечно, особа, играющая господствующую роль, попадает в зависимость от своей власти, выражающейся в данном случае в «обладании» человеком, «любящим» его настолько, что будет ему поклоняться при любых обстоятельствах. Весьма показательно, что такие зависимые, лишенные равновесия и цельности отношения выглядят, а изнутри часто и воспринимаются как безусловная любовь. Это во многом выявляет сущность самого идеала, согласно которому человек должен любить, как бы находясь в вакууме, независимо от того, как к нему относятся.

Сознательное восприятие жизни подразумевает соблюдение равновесия между контролем и покорностью, что не позволяет механически наслаждаться одним, отказываясь от другого. Покорность действительно разрушает барьеры между людьми и открывает доступ к любовным переживаниям. Но если это не приводит к положительным результатам (к числу которых мы относим повышение чувства собственного достоинства и доверия к себе), то все попытки оставаться открытым ради сохранения любви приводят к саморазрушению.

Итак, чтобы испытать «безусловную» любовь, необходимы определенные условия, но при раздвоении психики на «хорошую» часть, старающуюся быть бескорыстной, и на «плохую», осуждаемую за эгоцентризм, эти условия становятся искусственными и предсказуемыми. Подчинение позволяет идеализируемой части личности ощущать себя бескорыстной, а значит, и добродетельной, тогда как господство дает возможность эгоистической части обрести власть и уверенность. Мы хотим еще раз подчеркнуть, что настоящая чистая любовь может развиваться только в реальных жизненных условиях, при сбалансированных взаимоотношениях, а не в некоем вакууме.

Гуру отрицают разум как путь к пониманию. Когда они пускаются в дискурсивные изыскания, то часто особую ценность придают парадоксу. Парадокс является легким способом манипулирования сознанием. Неважно, какое положение ты занимаешь, тебе все равно дают понять, что гуру знает то, что неведомо тебе. … Парадокс может также использоваться для оправдания какого угодно поведения, в том понимании, что гуру говорят о существовании в нем якобы скрытого смысла, являющегося частью парадоксальной природы вещей, и понятного, конечно же, только им.

Мы никоим образом не отрицаем самой возможности трансцендентного опыта, недоступного восприятию разумом, и его важности. В действительности любой опыт по своей природе не вмещается в рамки тех понятий, с помощью которых люди пытаются его описать. Ведь невозможно с точностью передать ни смысл красного цвета, ни сущность того, что такое любовь. Верно также и то, что разум имеет пределы. Но несправедливо делать из этого вывод, что разум бесполезен или даже вреден, когда требуется свести все эти опыты воедино и извлечь из них общую сущность. Разум и здравый смысл можно назвать полезными инструментами, совершенно необходимыми при анализе и классификации явлений, и отвергать их чрезвычайно рискованно.

Восточный взгляд на просветление как на что-то лежащее за пределами разума, позволяет гуру отрицать разум. Уже одно это делает гуру неподвластным никакой внешней оценке, что весьма опасно, ибо автоматически освобождает его от ответственности за какое бы то ни было поведение. На любые претензии гуру может с легкостью ответить: «Поскольку вы не обладаете просветленностью, вам просто не дано понять то, что я делаю». Если соглашаться с таким подходом, всякое несоответствие между идеалами и реальными делами становится вполне допустимым. Гуру может отразить любую претензию или критику, сказав: «Это твоя проблема, и тебе мешает твое эго». У самого гуру, конечно же, вообще нет «эго». ... Как только способность критиковать «обезврежена», последователи начинают воспринимать самые причудливые и несообразные поступки гуру как должное. ... Все, что бы ни делал гуру, может рассматриваться в качестве испытания веры и преданности. ... В некоторых кругах стало модным порочить разум и превозносить чувства и интуицию, пытаясь с их помощью превозмочь сухость механистичной науки и линейного мышления. Но апелляция к чувствам или интуиции без разума свидетельствует о подходе столь же одностороннем и ограниченном, как и при использовании одного лишь разума. Ибо как ум бесплоден без сердца, так и сердце черство или хаотично без ума. Жить творчески — это искусство объединять чувство и понимание. Без разума легко стать «истинным верующим», принимающим те убеждения, которые порождают желаемые эмоции. Здесь если и используется мысль, то лишь для того, чтобы защитить убеждения путем сооружения неуязвимой, закрытой системы, непроницаемой для логики, неподобающих опытов и попыток прояснить противоречия.

Разумность подразумевает способность реагировать на информацию — как внутреннюю, так и внешнюю — путем адекватных изменений. Вмешательство в этот процесс является одним из самых коварных и часто применяемых авторитарных приемов — отрицается или подвергается резким нападкам собственный житейский опыт последователей, а также их аналитические способности. Это позволяет лидеру манипулировать даже высокообразованными людьми, особенно если их образованность не принесла им удовлетворения.

Наличие разума еще не гарантирует мудрости. Однако он является инструментом для обобщения опыта, из которого рождается вера человека в себя, а это не менее важно, чем мудрость. Когда же на критический разум навешивается ярлык бездуховности или когда его называют препятствием к постижению высшей истины, то создается впечатление, что нет другого пути, кроме как принять точку зрения или идеологию некоего высшего авторитета.

Игнорирование диалектической взаимосвязи между бескорыстным и своекорыстным, между альтруизмом и эгоизмом — причина многих моральных неясностей и дилемм. Оно порождает то, что мы называем духовным парадоксом. Его можно сформулировать следующим образом: именно эгоизм служит препятствием для нашей высокой духовной реализации, лишает нас места в раю или лучшего последующего воплощения (реинкарнации). Поэтому, стараясь избавиться от эгоизма, мы достигаем своим духовных целей. Парадокс заключается в том, что, сосредотачивая всю свою жизнь на собственном духовном развитии, мы проявляем высшую степень эгоцентризма, только в несколько более скрытом виде. Превознося духовные награды, религия изображает их главным образом в виде более возвышенных наслаждений. Однако стремление к наслаждению, каким бы возвышенным оно ни было, есть проявление эгоизма.

Любая мораль отрешенности, превознося духовность, облегчает использование всего мирского (в том числе и самой жизни) и злоупотребление им во имя так называемых высших принципов. Это достигается благодаря созданию, возвышению, прославлению и обожествлению главной абстракции — жертвы. Вначале жертва была конкретной, подразумевавшей материальные объекты: пищу, животных и даже людей. Впоследствии жертва, как и чистота, перешла в разряд абстракций. Из способа умилостивить богов подношениями она превратилась в моральный императив, который свелся к самопожертвованию. Это, в свою очередь, способствовало движению системы морали от подчинения конкретным правилам, например, десяти заповедям, к общему предпочтению отрешенности, что постепенно привело к формированию нового менталитета. Самопожертвование абстрактно, потому что оно подразумевает не какую-то конкретную жертву, а общую линию поведения. Мораль отрешенности отлично подходит для авторитарных социальных иерархий, которые укрепляют власть, жертвуя теми, кто находится на нижних уровнях иерархии. Такую мораль внедряют всюду, где это возможно, заставляя людей добровольно жертвовать собой и насаждая авторитарные добродетели вроде неукоснительного долга, верности и послушания. Эти добродетели тоже превращаются в абстракции, поскольку похвальным считается не какой-то конкретный долг, а долг в целом.

Авторитаризм Единства заключается не в конкретных правилах, а в более обобщенном абстрактном законе, утверждающем, что чем человек бескорыстнее, тем он лучше. Этот закон поддерживает еще более абстрактная сила — карма, гарантирующая, что каждый получит по заслугам. Мировоззрение Единства требует наличия некой внутренней силы, способной оперировать страхом и желанием, дабы создать мораль отрешенности, необходимую для того, чтобы внушать идею «добровольного» самопожертвования. Абстрактная система кармы весьма подходит для этой цели. Восточные религии превратили божественное воздаяние и наказание в безличный универсальный закон. Поэтому на Востоке карма стала абстрактным принципом, лежащим в основе всех поступков и оправдывающим схему, по которой устроено общество. Если считать, что плоды добродетели и порока не всегда проявляются в одной жизни, получается, что они должны из жизни в жизнь накапливаться и учитываться в космических реестрах, определяя, какой будет следующая жизнь. Кроме того, карма действует подобно мосту, ведущему к весьма абстрактной цели — выходу из круговорота индивидуальных жизней и слиянию с космосом. Вот ее простая формула: чем меньше вы сопротивляетесь своей карме, тем меньше кармы создаете и тем лучше вам будет. Все главные мировые религии, сохранившиеся до наших дней, связывают окончательное воздаяние с существованием загробной жизни. Чтобы идея божественного воздаяния работала, необходимо абстрагировать от жизни нечто такое, что продолжалось бы и после смерти. Монотеизм считает земную жизнь чем-то второстепенным по сравнению с загробной, а восточные религии вообще отрицают ее реальность. Перенос внимания с проблем выживания на Земле на загробную жизнь стал возможен благодаря силе абстракции, которая обеспечила человечеству больший контроль над жизнью.

Чем абстрактнее символ, тем больший диапазон явлений он может охватить. Слово «плод», например, — более абстрактное понятие, чем «апельсин». Понятие «пища» может означать как потребление материальной пищи, так и вкушение пищи духовной (насыщать может и любовь). Единство — это абстракция, которая, по определению, царит над всем и потому может объять все и вся. Единство — более высокий уровень абстракции, чем монотеизм, которому присущ изначальный дуализм: творец (Бог) и творение (все остальное). Проще говоря, монотеизм не может вместить в себя принцип общности бытия или взаимодействовать с ним, иначе как отрицая его. Монотеистический Бог должен быть обособленным и отличным от всего остального. Единство же может вместить в себя всех богов, в том числе и монотеистического. Индуистское Единство может считать (и считает) Христа одним из многих аватара (живым воплощением божества) и тем самым включает в себя все христианство. Будда для многих индуистов также является одним из великих аватара, а буддизм — одной из индуистских сект. Подобная всеобщность Единства, способного принять под свои знамена все и вся, противоречит присущей монотеизму исключительности («Да не будет у вас иных богов, кроме меня»; «Нет Бога кроме Аллаха»). Являясь самым абстрактным из всех религиозных принципов, Единство наиболее защищено от прямых нападок.