Черти лысые

Но главное, по-моему, – две вещи. Они немного противоречат друг другу, но ты не удивляйся, потому что так бывает со всеми главными вещами… Так вот: первая – взвешивать слова. Свои. Выбирать их тщательнее, чем Лена выбирает корм для Агафона. Помнить, что в каждом слове есть что-то твое, а есть что-то чужое. И нужно, чтобы другой человек понял именно твое, а не чужое… А вторая – не видеть вместо людей слова. Чужие. Знать, что люди редко выбирают их правильно. Вот ты часто выбираешь правильные слова своим мыслям?..

Подкараулить Лянку, то есть Милявку, Милюсечку и тэ дэ, в слезах — это все равно что увидеть, как Марья Голоплясова слезает с обложки и копает огород. И плакала Лянка как-то совсем не так, как ей надо было. Некрасиво плакала, без блеска, мне даже стремно стало, что подсмотрел. И красота на ней потекла вся.
Хотел я развернуться и сделать вид, что не видел ничего, как тут — здрасьте вам! Мобилка моя орет.
Помните эту мелодию Nokia, от которой всех тошнит, — «Бородавка-бородавка-бородавочка»? Я ее специально для маминых звонков поставил, чтобы мама меня врасплох не застала. Она вообще не сильно часто звонит, но как вспомнит про меня — так сразу начинает строить
из себя заботливую квочку. Поговоришь с ней, и потом мозги как после лоботомии…
Вот это как раз она и звонила. Лянка (ну то есть Милана тогда еще) подпрыгнула и посмотрела в мою сторону. Ну, я не такой дебил, конечно, чтобы с мамой говорить: сразу поставил на беззвучный, типа я на уроке
и не могу ответить. Сунул проклятую мобилку обратно в карман, а Милана смотрит на меня и… вот не могу сказать, что очень ласково смотрит. Даже плакать перестала.
Я внушаемый тип: от таких взглядов сразу чувствую себя какашкой.
— Это мама звонила, — зачем-то говорю ей.
— Шпионим, да? — спрашивает она. — Выслеживаем?
— Да не, — растерялся я. — Да ты что… просто шел мимо, короче, и это самое…
— А теперь просто иди мимо обратно.
Так мне и надо было сделать.

В «Роковую женщину» мы решили не ходить, чтобы не встретить Баклана. Чуть дальше по трассе расположились «Алые паруса».
— О. И название как-то поприличней, и людей тут побольше, смотри, — сказала Лянка.
Она выбрала место у входа, в тени. Перед ней мы поставили рваный пакет, найденный в урне (других вариантов не было). Чтобы он не улетал, в него положили булыжник. Я пристроился тут же, на скамейке.
— Ты будешь мое секьюрити, — сказала Лянка. Она заняла рабочее место, прокашлялась и запела песню из «Титаника».

— Аааааа! Ты что! — заорал я, хватая ее за руку.
Поздно: на ее голове зияла лысая полоса, как у меня.
— А что? — хрипло сказала Лянка. — Тебе можно, а мне нельзя?
— У тебя же такие волосы, — причитал я. — Ни у кого таких нет…
Кажется, я ляпнул лишнее. Но это была правда: в Лянкиной рыжеватой шевелюре хотелось утонуть, и…
— Теперь совсем ни у кого не будет… Пусти! — сказала она.
И я отпустил ее руку и смотрел, как падают волосы с ее головы, и из-под них выглядывает чудик, еще меньше похожий на Лянку, чем я на себя…
— Помоги, — сказал чудик, и я добрил ее там, где оставались клочья волос, и потом выключил бритву и застыл, боясь увидеть ее лицо.
— Вот, — сказала Лянка. (Или то, во что она превратилась.)
Узнать ее было совершенно невозможно: вместо красотульки, которую я знал, на меня смотрел ушастый щекан, кусавший губы.