Цитаты из книги Апельсины из Марокко

— Боже мой, это же целый роман! — ахает дамочка. — Я так понимаю, — говорит капитан, — что любая жизнь — это роман. Вот сколько в очереди людей, столько и романов.

— Хорошо здесь у вас, — как-то застенчиво улыбнулся он. — Просто вот так! — Хорошо? — удивился я. — Что тут хорошего? — Ну, может, и не хорошо, но здорово. Может, хорошо — это не то слово.

Не одобряю я ребят, которые любят фотографироваться в ресторанах или там в столовых ресторанного типа. В обычной столовой никому в голову не придет фотографироваться, но если есть наценка, и рытый бархат на окнах, и меню с твердой корочкой, тогда, значит, обязательно необходимо запечатлеть на веки вечные исторический момент посещения ресторана.

Я просто хотел ее любить всю жизнь и еще немного.

– А что в таких случаях делают, Колька? – спросил Сергей. – Спиваются, что ли? – Или спиваются, или погружаются с головой в работу. Второе, как принято думать, приносит бoльшую пользу.

- Слушай, корреспондент, скажи ты этому дураку, какие на свете есть девчонки. Расскажи ему про Брижит Бардо. <...> Дурак ты, Герка, ведь их же больше, чем нас. Нам надо выбирать, а не им. Правильно я говорю?

• Точно, - сказал корреспондент. - Перепись доказала.
• А я ему что говорю? С цифрами на руках тебе доказывают, дурень...
• Для поэта любая цифра - это ноль...

Любая жизнь – это роман.

«Для любви нет преград» – читаем мы в книгах. Глупости это, тысячи неодолимых преград порой встают перед любовью, об этом тоже написано в книгах. Но ведь Катя – это не любовь, это часть меня самого, это моя юность, моя живая вода.

Вообще-то ребят можно понять. Когда полгода загораешь в палатке или в кубрике, и кушаешь прямо из консервной банки, и вдруг видишь чистые скатерти, рюмочки и джаз-оркестр, ясно, что хочется увековечиться на этом фоне.

И я думал о том, что мне уже двадцать седьмой год, а у меня ни кола ни двора, и я весь вечер заливал ей про космические полеты и про относительность времени, а потом полез к ней в тамбуре обниматься. Ну, она мне врезала по шее.

... усталость его тяжела, как гора
, что он прямо подламывается под своими улыбками.

Что читаешь? «Особняк»? Правда, здорово? Я ничего не поняла.

Когда-то наступает пора, когда ты сам можешь судить о своей работе. Тебе могут говорить разное, умное, и глупое, и середка-наполовинку, но ты уже сам стоишь как столб и молчишь – сам знаешь.

Я взял две бутылки «Чечено-ингушского» и килограмм конфет под аппетитным названием «Зоологические».

Надеяться надо молча.

Я люблю набитые ребятами кузова машин, бараки и палатки, хоть там топор можно повесить. Потому что, когда один храпит, а другой кушает мясную тушенку, а третий рассказывает про какую-нибудь там деревню на Тамбовщине, про яблоки и пироги, а четвертый пишет письмо какой-нибудь невесте, а приемник трещит и мигает индикатор, – кажется, что вот он здесь, весь мир, и никакие нам беды не страшны.

Знаешь, джан, наука наукой, а практика практикой. Но мы молчали, работали, консервы ели – наше дело маленькое.

Ты есть случайное переплетение маловероятных обстоятельств