Не наступите на жука

...мир, считал он, это театр, где взрослый — режиссер, а дети — актеры. Взрослый распределяет роли, ребенок играет, вживается в образ, импровизирует. С годами сам черт не разберет, где он — где роль, порученная ему кем-то в детстве, порою злонамеренно или по глупости.
Встречаются «режиссеры», говорил Григорий Максович, которые как-то умеют внушить человеку, не вполне уверенному в себе, ощущение полного убожества.
Что выйдет из Веры Водовозовой, если ее папа без конца твердит, что Вера — «спиногрыз»! И это еще самое безобидное!
Что из Алеши Грущука? Он еще не родился, когда от него на сто лет вперед все отреклись и открестились.
Что из Мочалова — при таком к нему отношении участкового милиционера?!
Есть и другие «режиссеры», развивал свою теорию Григорий Максович. Они ставят странные пьесы, где старые идеалы человеческого сердца — доброта, бескорыстие, благородство — верный залог неудач. А грубость и жадность приводят к успеху и процветанию.
Кулаками и пятками, когтями и клювом надо отбрыкиваться от этих «режиссеров». Что может ребенок противопоставить обывателю? Только независимость!

— По-вашему, кто своровал и кого обворовали, — молвила Оловянникова, — одного поля ягода?
— Мне кажется, да, — сказал Григорий Максович. — Мне кажется, все зависит от всего.
И Григорий Максович рассказал, как Рене Декарт плыл на небольшом судне по Дунаю и читал книжку. Слышит — матросы (они ведь не знали, что он понимает по-немецки) собрались его убить. Не потеряв самообладания, он осмотрел свое оружие, убедился в его исправности и принял такой дружелюбный вид, что никто не посмел на него напасть.

Главная профессия Федора Васильевича была артист оперетты. Только не прима, а хор и кордебалет. В интернате он подрабатывал. Свою ночную вахту несколько лет подряд он нес в бархатном пиджаке и белых велюровых брюках. Когда Владимир Петрович спросил его:
— Почему вы все время ходите в бархатном пиджаке и белых брюках?
Федор Васильевич ответил:
— Я хожу в бархатном пиджаке и белых брюках потому, что у меня ничего большее нет.
Однако выданный ему спецхалат Федор Васильевич не надевал. Это навело Владимира Петровича, самозабвенно любившего порядок, на подозрение, что Федор Васильевич халатно относится к делу ночного воспитания.
Подтверждение халатности Владимир Петрович усмотрел также в бороде, которую ночвос Прораков холил и причесывал раз в десять минут расчесочкой на прямой пробор, что делало его ужасно похожим на царя Александра III.
Дореволюционный вид и мелодии прошлых лет, беспрестанно насвистываемые ночвосом, в конце концов так насторожили директора интерната, что в приказном порядке в двадцать четыре часа Владимир Петрович велел Федору Васильевичу бороду сбрить.
— Я не могу сбрить бороду, — заупрямился Федор Васильевич. — У меня подбородок безвольный.
— Вы столько лет ходите с бородой, может, он у вас вырос! — отрезал Владимир Петрович.
Федор Васильевич подчинился, оставив усики в стиле танго, как у аргентинского бандита. Плюс к усикам, на всякий пожарный, он резко усилил служебное рвение.

...если возникала хоть тень подозрения, что ученик туповат, Григорию Максовичу так прямо бы и сказать:
— Забобонов! Ты что — дефективный?.. Как ты работаешь? Что ты зеваешь?! Все дети как дети, а ты позор нашего класса!..
Нет, он говорил:
— Забобонов! Подумаем вместе! Ведь главное для решения у нас есть — это наш с тобой, Вася, интеллект.
Всех Григорий Максович старался возвысить, каждому давал понять, что тот — пуп земли. А весь шестой «В» — могучий сбор пупов, которым в жизни не страшны любые катаклизмы.