Жизнь венецианского карлика

Когда жизнь становиться слишком удобной, то уже нечего бояться, не за что бороться, а это, в свой черёд означает, что не к чему стремиться.

Это дом куртизанки. Мы здесь занимаемся тем, что продаём мужчинам похоть, а не покупаем счастье самим себе. Как только она начнёт ставить своё удовольствие превыше их наслаждения, это станет началом конца.

Боже, какими детьми становятся взрослые мужчины, когда желают забраться к женщине под юбку!

Вдруг оказалось, что Венеция вовсе не прочная и целая, а вся составлена из кусочков — из частиц стекла, воды и света.

Хрупкость красоты-повод для слишком большой тревоги.

Вы удивитесь, если узнаёте, сколько куртизанок в какой-то момент начинают заигрывать с мыслью о том, чтобы влюбиться, дабы испытать волнение и свежесть чувств, которые они так старательно изображали с другими мужчинами.

Нет в христианском мире ни одного государства, где правосудие не было бы таким же ходовым товаром, как тюки шелка или женская невинность. Нужно лишь знать, какова цена и кому платить.

Мода хоть и глупая штука, а берет верх над здравым смыслом

Я еще не встречал ни одного целителя, который бы не притворялся мудрее, чем он есть на самом деле

Сожаление — это роскошь, которую может позволить себе только богачка. Время идет быстро, и ты должна бежать вместе с ним вперед, а не возвращаться назад.

Исключительность всегда порождает соперничество.

Где мёд там и пчёлы.

"..., но мне известно, что бессилие часто делает старых людей ворчунами, ибо с приближением смерти им гораздо утешительнее думать, что они покидают ад и отправляются в рай, а не наоборот."

Наша жизнь строится не на правде, приятель, а на всесильных сплетнях и людском коварстве. И уж кому, как не тебе, полагалось бы это знать!

— Она грустит, — добавляю я. — Но она ведь исцелится? — Я хотел произнести последнюю фразу утвердительно, но она прозвучала как вопрос.
— Если рана чиста, то не так страшно, если даже она глубока, — отвечает Коряга. — Гангрены нужно опасаться только при неразделенной страсти.

Пусть Рим варился в соку собственных пороков, зато у него хватало честности открыто предаваться радостям. А здесь придается такое значение внешнему лоску, что все проступки тщательно скрываются, а в грехах раскаиваются или подавляют их, не успев ими вволю насладиться. По опыту я знаю, что подобное ханжество является питательной средой не столько для полноценных удовольствий, сколько для низменной похоти.

О, я знаю женский гнев — это раскаленные камни из жерла вулкана, они сыплются и сыплются, сохраняя свой жар.

Нет на свете ничего острее и слаще, чем язычок римской куртизанки.