Цитаты из книги Через три океана

Подбежавшие носильщики подхватили мичмана В. Я. Яковлева, обливавшегося кровью, понесли на перевязочный пункт. Юный мичман, когда его проносили по палубам мимо орудий, повторял: "Братцы, цельтесь хорошенько".

Бедные мои соплаватели начинают идти на уступки: кто раньше соглашался, "ну так и быть", пожертвовать в бою одним-двумя пальцами левой руки, тот теперь рад потерять всю руку или ногу, лишь бы только выйти живым.

Пробежал я несколько номеров газет и сразу обратил внимание на тот хаос и сумбур, которые царят теперь во всех суждениях и понятиях - все перепуталось, растерялось, сыплется масса обвинений. Всем и каждому хочется найти виноватого. И среди всей этой суматохи не слышно ни одного мужественного, твердого, спокойного, благоразумного голоса с призывом не терять голову, быть стойкими, терпеливыми и верить в лучшее будущее.

Солнечные удары у немцев на их угольщиках частое явление - наши переносят жару хорошо. Уж больно много дуют пива эти немцы - чего-чего, а пиво у них всегда в изобилии.

Мы любовались прекрасными сеньоритами, один из немногих недостатков которых это - чрезмерная страсть к чесноку.

…прибегал ординарец старшего офицера Обязин: — Старший офицер спрашивает, свободны ли Вы, можете ли их перевязать? — Скажи: свободен, прошу пожаловать на перевязочный пункт.

Без писем публика разнервничалась страсть, ходим хмурые, злые — точно три года вместе проплавали.

Из всех боевых судов, обогнувших с адмиралом Рожественским мыс Доброй Надежды, «Аврора» единственное уцелевшее судно.

В воде плавала масса выброшенных пустых гильз из-под 75-миллиметровых патронов. Они колыхались, точно тростник.

Всегда, а теперь в особенности, получение писем — целая трагедия, с трудом скрываемая. Кто с утра, а кто уже и накануне, волнуется, сердится, бранится, почему это не посылают за почтой катера; другие молчат, а внутри, видимо, изводятся. Наконец почта привезена, распечатывается. Общие восклицания: «Жидковато что-то!» Старший офицер разбирает её и раздаёт, а остальные жадно глядят ему в руки, стараясь издали по цвету конверта или по почерку угадать своё.

Мрачные, злые, точно волки, выходим мы в 2 ч 30 мин один за другим в море с тяжёлым чувством изгнанников на душе. Почти весь шар земной обошли мы, притыкаясь к разным углам и дырам, изгоняемые отовсюду.

Наш крейсер послали отыскивать «Рион», который был оставлен в Красном море ловить два парохода — «Zambia» и ещё какой-то с орудиями и снарядами. В поисках за ним мы шатались по Аденскому заливу, Баб-эль-Мандебскому проливу и, наконец, увидали «Рион», любезно жавшимся к двум английским пароходам, делавшим вид, будто они и не замечают его присутствия.

В 7 ч 30 мин вечера: «Стоп машина!» — в двух котлах вода вытекла. «Олег» ушёл далеко вперёд. Сигналим в небо вспышками прожектора, просим позволения идти за водой в ближайший порт Малагу (на 50 миль назад). «Олег», которому мы своими вечными неисправностями, что называется, «осточертели», сигналит: «Идите… куда… хотите…» и, немного погодя, смягчившись: «Купите… нам… вина…». Последние вспышки на горизонте едва можно разобрать. До свидания.

Командир «Авроры» Небольсин не желал идти на юго-запад, не имея определённого плана, поэтому он стал спрашивать потайным фонарём Ратьера «Олег» о том, куда мы идём и нельзя ли убавить ход, чтобы сократить чрезмерный расход топлива и дать отдохнуть выбившимся из сил кочегарам. Ответа на наш сигнал не было. «Аврора» повторила его. После долгого молчания последовал лаконичный ответ: «Миноносцы»…

С момента начала боя прошла целая вечность — всего 50 минут.

…Но лучше не подсчитывать наших сил. Это наводит на очень и очень грустные мысли. Все эти молодые силы, эти миллионы осуждены на гибель. Не сегодня, так завтра. Мы уже рассчитали: бой будет четырнадцатого в субботу. Рожественский, как старый моряк, не захочет драться в пятницу, да ещё тринадцатого числа.

4 ноября. Все заняты писанием на крошечных бумажках: с нами взято для практики тридцать почтовых голубей. В 150 милях от порта Императора Александра III мы должны их выпустить. Письма написаны, свёрнуты, заложены в гусиное перо, залеплены воском, подвязаны к хвостовым перьям.