Затем, прежде чем удалиться в свою роскошную спальню и снова заняться любовью с Муньекой Чанг, он попросил служащего, чтобы тот отправил телеграмму в портовый офис Форт-де-Франс на Мартинике с просьбой: любые сведения об «Исла-де-Лобос» пересылать в этот отель.

Он даже в самом кошмарном сне не мог себе представить, что спустя двадцать четыре часа уже получит ответ.

— Конечно, это моя судьба, быть проституткой и постоянно пребывать в поисках идеального оргазма.

— А у тебя есть силы, чтобы отказаться от этого?

— Да, — ответила она серьезно. — Однако я не хочу отказываться. Мы, проститутки, словно наркоманы или алкоголики. Можем избавиться от недостатков, но как только это делаем, тут же приходим к выводу, что такое существование и ломаного гроша не стоит.

И тут вдруг его как громом поразила мысль: а хватит ли его таланта на то, чтобы передать все глубину и красоту зеленых глаз этой молчаливой девушки?

— Если мне это удастся, — тихо произнес он, прежде чем окончательно уснуть, удобно устроившись в широком гамаке, — я войду в историю.

Однако он прекрасно понимал, что, возможно, никогда не сможет проникнуть в тайну души самой младшей из семьи Марадентро.

Никто уже не мог сказать, каким чудом им удалось добраться до берега, однако все они старались изо всех сил, пока не наступил момент, когда руки словно бы зажили своей жизнью, отказываясь им повиноваться.

Когда даже Асдрубаль не смог различить очертания баркаса, который словно растворился в океане, став его частью, они сильнее стиснули зубы и еще яростнее налегли на весла, прекрасно осознавая, что сейчас еще не наступило время печали. Они должны спастись, иначе жертва отца будет напрасной.

Марко Замбрано никогда не считал себя трусом, однако большую часть своей жизни провел в бегах.

Достаточно было одного резкого толчка, чтобы он перевернулся и, показав свой киль, камнем ушел на дно.

Когда Себастьян завершил свои подсчеты, он посмотрел на отца и улыбнулся.

— Все наконец-то идет хорошо, — произнес он. — Мы в восемнадцати градусах северной широты и почти в шестидесяти западной долготы… Если этот атлас не врет, то мы находимся здесь, примерно в ста километрах от Гваделупы.

Или я жалкий сухопутный червь, или мы находимся менее чем в шестидесяти милях от берега. И течение продолжает нас сносить туда.

И так, прижавшись к отцу, она задремала, а за нею сон сморил и его, и ни один из них не мог сказать, сколько времени они проспали, грезя о больших стаканах с водой, о холодном пиве и о бурных реках, пока с каждой минутой нарастающий шум, в какой-то миг превратившийся в вой трубы ангела Апокалипсиса, не заставил их проснуться и закричать от ужаса.

Айзе же было просто хорошо сидеть вот так, прижавшись к плечу отца, которого она всегда безгранично любила и считала своим самым храбрым защитником, чувствовать сильную руку, обнимавшую ее за плечи, и слышать глубокий, хрипловатый голос, которым он, сколько она себя помнила, отдавал распоряжения в доме.

— Да, — признался он. — Я тебя понимаю. Они и мои дети тоже, и одна мысль о их смерти приводит меня на грань отчаяния… Айза так ослабла! И Себастьян, похоже, сдался. Только Асдрубаль еще держится…

— Мне умереть не страшно, Абелай! Меня не это пугает! Но от одной мысли, что я увижу смерть своих детей, у меня темнеет в глазах и голову словно сжимает железный обруч. И я уверена, ты чувствуешь то же самое!

Остальные легионеры, с кем они дрались бок о бок, а потом от усталости падали прямо на землю, навсегда остались в холодных русских степях, и у него все еще возникало ощущение, что сам Господь смилостивился над ним и подарил ему еще немного времени, потому что шанс выбраться из той заварухи был один на тысячу.

— Аурелия! Выбрасывай за борт все лишнее: мебель, бочонки, литеры, зеркало. Все!

— Нет, только не зеркало! — взмолилась она. — Ты мне обещал, что зеркало всегда будет со мной. Это единственная память о матери, которая так меня любила…

Конечно же они не единожды слышали истории дона Хулиана ель-Гуанче о смертоносном морском змее, кальмарах почти двадцатиметровой длины, живущих на самом океанском дне, осьминогах, чьи щупальца были толщиной с человеческое тело, но никогда не верили, что кто-то в действительности может столкнуться с подобными тварями.

— Полагаю, что сейчас эта шлюха уже продает карамельки у дверей какого-нибудь колледжа. Или сигареты на каком-нибудь углу. Они всегда так заканчивают.

— Однажды чахотка сведет меня в могилу, но я отправлюсь в мир иной намного раньше положенного мне срока, если узнаю, что какой-то сукин сын по щепкам растащит мой баркас, словно обгладывающий труп стервятник.

— Стоит попытаться.

Попытались, хотя у Абелая Пердомо и болела душа при взгляде на баркас, превращающийся из гордой и прекрасной лодки в жалкую, залатанную со всех сторон посудину, борта которой украшали бесконечные жестяные заплатки, на которых все еще можно было различить названия торговых марок.

— Раскроив и отрихтовав жестяные банки и бидоны, мы укрепим борта, если только обшивка выдержит гвозди.