Сад: Террор в будуаре

С того мгновения, когда Бога не стало, ни к чему оскорблять его имя.

Память? Это просто сарай, - говорил он, - где под слоем пыли мирно покоится рухлядь воспоминаний.

Вы упрекаете меня за мои пороки. Природа не вменяет их мне в вину; но разве она настолько глупа или извращенна, что стала бы наделять нас недостатками, которые противоречат ей самой? Вы обвиняете меня в растлении других людей, в организации скандалов и беспорядков. Я таков, каков этот мир. Я беру, я создаю, я потрясаю, я разрушаю, и, разумеется, создаю новое. Только разрушение лежит в основе прогресса. Честно говоря, признаюсь вам, что ядовитая гадюка гораздо более полезна, нежели верный пес.

Властный, гневный, вспыльчивый, легко впадающий в крайность, обладающий разнузданным воображением во всем, что касается нравов, однако в жизни не совершивший ничего, что совершал в воображении, - таков я; поэтому повторяю: убейте меня или принимайте меня таким, каков я есть, ибо меняться я не собираюсь.

Мое воображение торжествует только тогда, когда разбивает все преграды, поставленные на его пути; этот презренный кусок моего ума является врагом всяческих правил, обожает беспорядок и все, от чего пахнет преступлением.

Сад больше не думал ни о наслаждениях, ни о женщинах, которых он мог иметь: он писал, и это занятие вполне его удовлетворяло.

Неуверенность в завтрашнем дне смягчает сердца. Когда впереди маячит тень палача, мы всегда отдаем предпочтение наслаждению, а не молитве.

Видите ли, мадемуазель, великий урок жизни заключается в понимании того, что нет ничего более ценного, чем сама жизнь. Добавлю, что еще более драгоценным является не просто спасение жизни как таковой, а нашей жизни - и, в частности, своей собственной! Ради этого можно пойти на все.

Когда все хвастаются смелостью, выдавая ее за добродетель, надо смотреть правде в глаза: обладать добродетелью, именуемой истиной. Мир не желает становиться лучше.

Сад прекрасно разбирался в том, как надо упразднять пространственно-временной континуум. Зубами и когтями, доставляя удовольствие и причиняя боль, он навязывал мировой вечности твердую субстанцию своей индивидуальности.

Уходя их театра, Сад всегда чувствовал себя подавленным и с трудом возвращался в мир реальности: своего рода депрессия после соития, только еще более глубокая.

Бесчеловечная геометрия гильотины, флагмана нового времени... Как все же это странно - быть лишенным жизни машиной!

Сад уважает писателя Лакло и смеется над Лакло-человеком. Лакло презирает Сада как личность и, скорее всего, не знаком с его творчеством, иначе он презирал бы и Сада-писателя.