Сен-Леон

Наша природа нуждается в дружеских отношениях, любое восприимчивое сердцее испытывает неутомимую потребность в дружбе. Каким жалким обманом представляется с этой точки зрения бóльшая часть человеческой жизни! Детскими глазами, полными надежды и жизнелюбия, мы ищем себе друга в сходим в могилу, сломленные годами и невзгодами, так и не найдя предмета наших поисков. Мы обращаемся к одному — и он не понимает нас, мы обращаемся к другому — и он оказывается лишь призрачным подобием того, за что мы его принимали. Мы вступаем в отношения с достойным и образованным человеком и с течением времени находим его все таким же и не можем отказать ему в этих качествах, однако чем больше мы узнаем друг друга, тем менее видим сходства между собой: он холоден, а мы горячи, он суров, когда мы исходим нежнейшим сочувствием, то, что захватывает нас, оставляет его безразличным, и постепенно мы начинаем относиться к нему с отчужденным почтением, тогда как стремились к слиянию душ, — это не дружба. Нам доводилось знавать и других людей, мы наблюдали за их лицами, мы присутствовали в их обществе, мы не могли поверить в то, что среди них нам не удастся найти искомое. Но различие положений и связей оказывалось не менее непреодолимым барьером, как если бы мы были обитателями различных планет. (p. 369)

Я убедился на собственном опыте, что если общество детей не вызывает у родителей чувства неловкости, то общение с ними становится изысканнейшим иточником наслаждения. Они не марионетки, управляемые с помощью нитей, и ими нельзя забавляться по собственной прихоти. Почти с самого момента рождения они обладают собственной волей, которую надо учитывать и с которой надо считаться. Мы можем сказать им, как говорил Адам праматери человечества: «Ты — плоть от плоти моей и кость от кости; и вот ты стоишь передо мной, облечëнная привилегиями чувства и разума, живое существо, к которому нужно относиться со вниманием и почтением, которое нуждается в увещевании, но не принуждении, которое подвержено множеству человеческих страстей, способно на раскаяние и благодарность, негодование и любовь, порок и послушание. И в силу этих твоих качеств я люблю тебя. Меня не привлекают предметы неодушевленные и грубые. Я нуждаюсь в существе, которое будет развивать мои суждения и пробуждать мои нравственные чувства. Мне необходимо одобрять собственное поведение и получать одобрение других. Я ликую, стоя перед тобой, будучи одновременно твоим защитником и судьей. Я радуюсь тем узам, которые накладывает на меня твой независимый характер, и делом моей гордости будет рзвитие независимости твоей души. Я буду бороться за твое доверие и благорасположенность, и не надо любить меня больше, чем я того заслуживаю. Я не стану радоваться твоей отзывчивости, если по доброй воле ты воздержалась бы от нее». (p. 133-134)

Воистину, как глупо и, можно сказать, богохульственно говорить об удовольствиях, которыми наслаждаются в одиночку. Ни одно из обычно подразумевающихся под этим ощущений не может сравниться с обоюдной радостью. Лишь тогда человек испытывает истинное счастье, когда на биение его сердца отзывается другое, красноречивый взгляд отвечает его взору и порывы его души находят чуткий отклик в речах и интонациях собеседяика. Иначе говоря, тогда мы ощущаем целомудренное, возвышенное, тихое упоение, духовный подъем, не лишающий рассудка, которые длятся так долго, что дают нам возможность осознать причины нашей радости и насладиться ими. (p. 83)

Появление общего объекта забот и тревоги ничуть не ослабляет внимания супругов друг к другу. Дитя не разделяет их и не отвращает друг от друга, но становится новой связующей нитью. Каждый любит его во имя другого; каждый видит в нем отпрыска или продолжение, воплощающее родителя; оба радуютя его доброму здоровью, хорошему настроению, его улыбкам, росту, накоплению сил и способностей, особенно эта радость возрастает от сознания того, какое удовольствие это доставляет другому. Если бы не это обстоятельство, радость в равной мере не охватывала бы обоих, а душа была бы лишена основного источника возвышения и совершенствования, она бы оставалась холодной, себялюбивой, одинокой и пустой. (p. 69)

Для того чтобы терпеливо сносить все беды своего бытия, человек должен осознавать себя чем-то существенным, он должен быть убежден в том, что не ничтожество среди других. Какие горькие страдания мы подчас обречены переносить, когда встречаемся с проявлениями безразличия и презрения к нам! Ощущать, что мы любимы теми, чью любовь заслуживаем, наслаждаться знаками этой любви, способствовать счастью другого, который в ответ способствует нашему собственному, — вот что наиболее желанно, поскольку является истинным и естественным условием человеческого существования. Человек должен испытывать к кому-то симпатию, он не может быть отрезан от всех связей, он жаждет доверительности, умиротворенности и привязанности, которые не возникнут между простыми знакомыми. В каком бы мы ни пребывали состоянии, мы стремимся преклонить усталую голову к любящей груди, ждем выразительных глаз, с которыми могли бы обменяться нежными и понимающими взглядами. Тогда наша душа согревается и раскрывается, тогда она перестаёт в чем-либо нуждаться, тогда она начинает таять от чувств, невыразимых словами, но которые сердце понимает без помощи слов, тогда взгляд наш завороженно уплывает, тело изнемогает от восторга, а в груди загорается пламя — тогда два человека, на которых снизошла подобная благодать, уже ве ощущают себя порознь, расстояние исчезает, их одухотворяют одни помыслы, их возбуждают одни чувста. Такова любовь; так она созревает, достигая пределов совершенства; никогда мужчина не ощущает в себе такой жизненной силы такой истинной духовности, как в тот миг, когда, вырвавшись из пут неуверенности, робости и осторожности, полностью изливается на груди обожаемой женщины. (p. 66)

Детскими глазами, полными надежды и жизнелюбия, мы ищем себе друга и сходим в могилу, сломленные годами и невзгодами, так и не найдя предмета наших поисков. Мы обращаемся к одному - и он не понимает нас, мы обращаемся к другому - и он оказывается лишь призрачным подобием того, за что мы его принимали. Мы вступаем в отношения с достойным и образованным человеком и с течением времени находим его все таким же и не можем отказать ему в этих качествах, однако чем больше мы узнаем друг друга, тем менее видим сходства между собой: он холоден, а мы горячи, он суров, когда мы исходим нежнейшим сочувствием, то, что захватывает нас, оставляет его безразличным, и постепенно мы начинаем относиться к нему с отчужденным почтением, тогда как стремились к слиянию душ.

Теперь он понимал, что души людей навечно обречены испытывать враждебность к познанию и науке. Стоит только посвятить кому-нибудь себя открытиям, которые, будь они признаны, в высшей степени облагодетельствовали бы людей, как на него ополчается весь род людской. Горящий за полночь свет становится признаком адских козней. Бледность лица и морщины, порожденные мыслью, воспринимаются как доказательства сговора с дьяволом.

(это к слову о disability в стиле "онаниста" (прастихосспади)-виктора франкенштейна)