И вот, оглядев базар, я подумала, что здесь-то и нужно спросить у людей, чего им недостает и за что мне бегать. Все обозначилось неумолимо. Были мы, московские попугаи, затверженно праздной походкой слоняющиеся, и были они – держатели тверди, хранители целого, капиталисты вечности. Они жили, мы – существовали. Мы плескались во времени, как серебристые рыбки.
Разница между нами оказалась на удивление проста: их жизнь полна неосмысленного смысла, наша – осмысленная бессмыслица. Выходит, что сознание приобретается в обмен на утрату смысла. Далее наступает погоня за утраченным смыслом. Много далее происходит торжественное заверение: смысл настигнут и обретен, однако малозаметное недоразумение состоит в том, что новообретенный смысл оказывается неравнозначен утраченному. Осмысленный смысл лишен невинной свежести первоначального смысла.
Обладание смыслом не является их достоинством, он принадлежит им равно так же, как корове – ее молоко. Однако нужно признать, что без молока нет жизни. Наша основная вина расположена в отношении к смыслу, но мы часто проецируем ее по отношению его природных носителей и тем самым качества смысла перекладываем на их плечи. Такая аберрация составляла и продолжает составлять значительную часть содержания нашего национального бытия.

«Дембельский поезд» – возлюбленная мечта, он приедет за каждым, никого не забудет.
Его надо просто дождаться.
«На самом деле я совершенно счастлив, – думает салабон Знаев. – Все мы здесь счастливы. Жизнь заканчивается плохо, смертью, а служба – хорошо, возвращением домой. Из-за этого всё у нас наоборот, неправильно. Вместо того, чтоб жить, мы дожидаемся. Лучшее отложено на потом. Главное событие – в самом финале. Когда приедет дембельский поезд. Но это ошибка, так нельзя. Мой лучший день – сегодня, моё лучшее время – теперь, в эту минуту. Прошлое уже кончилось. Будущее ещё не наступило. Я имею в распоряжении только сегодня и сейчас. Миг между прошлым и будущим, как в той песне из того красивого фантастического фильма. Я живу, пока наслаждаюсь текущей минутой».
Это – собственная, сокровенная правда салабона Знаева. До главной идеи своей жизни он дошёл самостоятельно. Примерно в шестнадцать; точнее сказать нельзя. Идея оформлялась постепенно, Знаев не вычитал её в книгах, не услышал от друзей.
Живёшь только один раз. Каждая секунда – единственная.

Замечание насчёт возраста вдруг его расстроило. Конечно, каждое утро он видел себя в зеркале, сбривал с подбородка жёсткую серебряную щетину, разминал пальцами неприятные складки на физиономии; но внутренне, в мозгу, в мышцах и сухожилиях много лет ощущал себя тридцатилетним. Зубы его были все целые – унаследовал от отца, ни разу в жизни не посещавшего дантиста. Глаза не подводили: очки использовал только для чтения. Легко взбегал на пятый этаж, прыгая через ступеньку.
То есть был в форме, ничего себе.
Теперь смотрел на своих приятелей, нависающих, как скалы, и понимал – да, всё так. Повернулся круг жизни. Сам он мог думать о себе что угодно, прыгать хоть через десять ступенек, – но люди вокруг уже вывели его из одной категории и зачислили в другую.
Он уже не молодой, такова объективная реальность.

Ты вот говоришь, что я – либерал, – Горохов презрительно осклабился, – так ты Валеру не видел. Вот кто был поборник законов. Когда его на дороге гаишник останавливал – Валера выходил сразу с ручкой и бумажкой, и личный номер этого гаишника себе в бумажку переписывал. Вот такой он был. Всегда точно знал, сколько картофелин покупать, семь или восемь. Мылся только хозяйственным мылом, потому что так дешевле и полезней для кожи. И вот – лежит сейчас, весь опухший, раздутый, почки не справляются, и мне говорят, что счёт идёт на часы. Зачем жил, на кой ляд это было, все эти разговоры про личность и её свободу… Зачем была йога, спорт, сауна, обливания холодной водой, лечебные голодания? А всё потому что нечем ему было в жизни заняться, нигде не надрывался, не рисковал, ни в каком большом деле не участвовал, никакими большими мыслями не горел…
– Ты его судишь, – сказал Знаев. – Не надо. Он умирает, а ты – здесь стоишь.
– Вот именно, – ответил Горохов. – Он там, умирает лежит, а я – здесь, здоровый и пьяный. Но его мне не жалко, а себя – жалко. До слёз жалко. Не знаю, почему.

Они отбирают у тебя последнее!
– Последняя – у попа жинка, – сказал Знаев. – Это нормально. Капитализм, сильный пожирает слабого.
– А кто тут – слабый? – Горохов ещё повысил голос. – Ты, что ли? Или я? Если я люблю груши на гриле, значит я – слабый? У меня, между прочим, двое детей. Один раз моя жена, которая мне этих самых детей родила… Один раз она мне сказала: «ты – слабый». А я ответил: наверно, слабый, вполне возможно, дорогая, но если ты ещё раз такое мне скажешь – больше меня не увидишь, и детей тоже. Потому что я сначала человек, а уже потом – капиталист, буржуй, наёмный менеджер и так далее. И как менеджер я, может быть, слабый, или как муж слабый, но как человек – вполне себе ничего. Потому что слабые – по канавам валяются. А я живу в трёхэтажном доме и каждое воскресенье детям груши на гриле делаю. Какой же я, к чёрту, слабый?

Знаев встаёт на колени, кладёт руки на прохладный пол и опускает голову. Прикладывается лбом.
Сотня мужчин и женщин вокруг него, рядом с ним, прижатые друг к другу, делают то же самое.
Он никогда не видел этого Бога.
Но, конечно, всегда верил в его сына, в Иисуса Христа.
Тот был – никакая не умная абстракция, не Бог с большой буквы, а настоящий живой человек, из плоти и крови.
В людей верить проще, чем в идеи.
Да, несомненно, был такой парень, прибитый гвоздями за проповеди, за разговоры. Он существовал обьективно, тут не о чем спорить.