Девятнадцать писем

Ельник отступает, и в рассеивающемся тумане встает высокий берег, а на нем виднеется дом с синей терраской, и сбегает по тропинке женщина в белом платке, крича «Коля! Коля! Ну где же ты? Иди ужинать!», и над ним проносится висячий мостик, и на мостике стоит мальчик и машет ему рукой, а дальше поворот и снова лес и снова трясутся кусты, и взлетают две шилохвости, самец и самочка, самец в ярком весеннем пере, самочка серая с зеркальцем, и ему так удобно нестись в этой лодке и так хорошо лежит штучный бокфлинт в руках, а он сидит уже почему-то босой, и вместе с кисловатым холодком стволов ощущает ртом непредвиденный пупырышек мушки, а впереди что-то грохочет, и грохот все ближе и ближе, и уже видны огромные столбы водяной пыли и очень ровная поверхность, за которую он все пытается заглянуть, пока большой палец ноги, давно нащупавший спуск, не делает короткого и судорожного движения.

Колян следил за речью и постоянно ее обновлял, тут же схватывая понравившейся оборот и никогда не пользуясь словечками из кинофильмов или расхожими выражениями вроде «дела, как сажа бела» или «чай не пьешь — какая сила». Все у него звалось по-своему, вентерь «вентилятором», селедка «сельдереем», вагонка (род доски) — «вагонеткой», воронка «вороньем», вместо «закрыть печку» он говорил «скутать печуганку», а беленькую кудрявую племянницу звал Стружкой. Время от времени он разнообразил свою речь прибаутками вроде «контора Никанора» или «короче дело к ночи». Сейчас у него была полоса своего рода барокко, лом назывался «бартоломео», а лицо «хареограф».