Цитаты из книги Любовный недуг

Она уже два года не видела родителей, но возила их с собой повсюду. Они были с ней в ее жестах, вспышках ярости, в ее слабости, в ее надежде. Она видела их в зеркале, повторяя усталый жест, каким Диего тер себе глаза, напевая или насвистывая сквозь зубы песенку, которую пела ее мать, упорно разыскивая какую-нибудь пропажу, произнося что-то с удивлением, не рассказывая вслух о своей боли, продолжая жить.

Она опять начинала уставать от борьбы с мужчиной, который поставил целью отказывать себе в счастье спокойной семейной жизни.

– У Рефухио больна дочь, – сказала Эмилия, прерывая восхищенную речь Даниэля о перипетиях революции, словно он пересказывал роман.

– Тебе всегда наплевать на самое важное, – сказал Даниэль в ответ. Он небрежно поцеловал ее и предложил ей пойти навестить дочь Рефухио, пока он закончит разговор.

– Значит, ты врач? – спросил он ее, чтобы помочь ей скрыть волнение.

– Да, – сказала Эмилия, впервые признавшись вслух, что эта страсть у нее тоже с детства и что с ней ей тоже никогда не хотелось расставаться.

– Не расстраивайся, есть вещи, с которыми ничего нельзя поделать, – сказал старик, погладив своей костлявой дрожащей рукой округлую и белую руку девушки.

Она спросила, что Эмилия будет заказывать, словно была ее старинной подругой. Потом она принесла то, что было, и устроилась рядышком, чтобы по порядку выспросить у нее все, что ей хотелось знать. Начиная с того, откуда и куда она идет, и кончая вопросом, не показалась ли ей слишком жесткой конина и почему у нее так опухли глаза, как они опухают, если плачешь из-за мужской глупости.

Потом, обняв ее за плечи, как в детстве, Даниэль позвал ее отправиться с ним в квартал Сантьяго. И они пустились вниз по лестнице, считая ступеньки в ритме старой песенки.

– От них шуму больше, чем от революции, – заметила Хосефа, поливавшая цветы во дворике.

Выйдя из темного шумного бара, принявшего их исповедь, они пошли по улице в обнимку, поверяя друг другу самое сокровенное, в полной уверенности, что жизнь подарила каждому сообщника, о чем свидетельствовала нетвердая цепочка их шагов.

– Меня беспокоит, что я отпускаю с тобой Эмилию безо всякой охраны, под полную твою безответственность, – прямо в лоб сказала ей Хосефа.

– Разве с Эмилией случалось что-нибудь плохое, когда она была со мной?

– Когда-нибудь случится. Но что я могу поделать: любить тебя – это само по себе уже риск.

Они потратили часть своей жизни, чтобы разбудить страну, спящую под диктатурой, они хотели жить в обществе, где бы действовали законы, а не выполнялись прихоти одного генерала. Но результатом войны против диктатуры стала только война, а борьба против бесчинств одного генерала привела к появлению множества генералов с множеством бесчинств.

– Я не претендую на звание джентльмена. А сеньора – моя жена.

– Она не сказала мне, что замужем, – уточнил Игнасио.

– Больше чем замужем, – сказал Даниэль, глядя на Эмилию.

– Хуже чем замужем, – поправила Эмилия дерзко.

Эмилия ничего ему не ответила, обняла его и вошла в дом. Ей нечего было сказать. Ей хотелось бы не молчать, а наплести старику три короба лжи, чтобы он поверил в хорошее, но она решила, что он не заслуживает подобных уловок.

Потом, с головой, полной мыслей о доме, она отправилась на поиски Даниэля, задавая себе вопрос: имеет ли он хоть отдаленное представление о размере вселенной, от которой она отреклась, последовав за ним?

Она подарила ему улыбку принцессы, отпускающей разрешение на самоубийство тому, кто сам этого так хочет, и, похлопав его по спине, предложила пойти поискать бывших приятелей.

Единственный способ не оказаться в ответе за сход лавины – это не быть одной из песчинок этой лавины.

Старики позволяют себе смелые поступки, на которые не были способны, когда все считали их образцом бесстрашия и силы.

– Это не твоя война, Эмилия, – сказал он, прижимаясь к ней в их последнюю ночь в доме Моралесов.

– А что мое? – спросила у него Эмилия.

– Дом Ла Эстрелья, медицина, аптека, мои глаза, – ответил ей Даниэль.

– Если только я их у тебя выцарапаю и стану держать в баночке со спиртом, – сказала с внезапной откровенностью Эмилия, сухо и яростно.

Работа была закончена через полчаса. Тогда Соль спустилась со стула, и Эмилия помогла ей расстегнуть ряд маленьких, обтянутых органзой пуговиц, сбегавших по ее спине, как озноб.

– Эта девочка все решает сама, – ответил Диего, уверенный, что его дочь поедет все равно, даже если они по глупости запретят ей это.

– Я ложусь в постель, пока ты не начал свою речь о демократии как цивилизующем моменте, – сказала Хосефа, вставая со своего кресла.