Только на обратном пути, возвращаясь домой, я спросил его, что случилось, почему её хоронили даже без гроба, всё ещё не понимая, что был свидетелем общепринятого обычая, и считая, что у меня на глазах произошло что-то из ряда вон выходящее.
- Евреи здесь торопятся разбить сосуд, как только он опустеет, - сказал он. - Чтобы вернулся к праху, из которого взят.
Сперва я подумал, что он вовсе и не реагирует на мой вопрос, а неизвестно почему вспоминает колодец, пересыхающий от отсутствия дождей, о котором за день до этого сказал, входя во двор, где я набирал из этого колодца воду: "Да, да, сосуды пустеют". Но и на этот раз, почувствовав, на что намекают его слова, я заметил, что меня покинул смутный страх перед этим неизбежным опустошением, точно также, как оставила меня тревога из-за пустеющего колодца при виде его лица, накануне будто поднявшегося из ведра, и при звуке его голоса, произнёсшего: "Так-так. Сосуды пустеют", и так же, как страх колодца, прорывающегося под напором водного изобилия и затопляющего и смывающего всё вокруг, прошёл, как только он произнёс: "Да, да. Никогда не смогут сосуды вместить благодати".