Вилла Рено

Удивительная история. Странная, загадочная. Завораживающая. Исторические реалии здесь переплетаются с художественным вымыслом, а прошлое причудливо смешивается с настоящим. Эдакая фантасмагория в исторических декорациях. Читать интересно, но безумно тяжело, я наверное никогда ещё так долго не читала небольшую, в общем-то, по объёму книгу. Постмодернизм всё же такой постмодернизм... Какие-то невероятные скачки во времени и пространстве, загадочное деление на главы, чуднОй язык, странные сюжетные обрывки и стилистические выверты, - уловить там логику и последовательность абсолютно невозможно. Остаётся только смириться и просто плыть по течению рассказа. А течение это медленно, но верно несёт читателя по волнам истории, то к одному берегу прибьёт, то к другому...

Вот "вечные дачники", невольно запертые на Карельском перешейке на двадцать с лишним лет:
"Все тут было как в России прежней, время словно остановилось несколько лет назад. У этих переселенцев, вечных дачников, был свой, совершенно на особицу, жизненный опыт вести полуфермерскую-полуусадебную жизнь, они не претерпевали голода девятнадцатого и двадцатого годов, не ведали красного террора, волны эпидемий, насилия, убийств миновали их. Они мало знали о своей родине, помнили ее такой, какой оставили, как не видевшие покойника помнят его живым, они говорили на языке, почти несуществующем (на этом несуществующем, слегка подзабытом русском потом писал Набоков), прежнем, не слыхивали слов «Рабкрин» и «Наркомвнудел», например, им были неведомы новые праздники, для них не отменяли старых. Здесь жили реликтовой русской жизнью, этнографический феномен, театр для актеров".

Вот импозантный нобелеат академик Павлов, учёный с мировым именем, вынужденный работать и жить в суровое советское время:
"— Вы поражаете мое воображение, — сказал он академику Павлову. — Вы и окружающие вас ученые продолжаете работать в волнах хаоса, затопляющего Россию; вы работаете отчаянно, преодолевая голод и нищету, вы фантастически талантливы и напоминаете мне библейских праведников, благодаря которым Бог не разрушает погрязшие во грехе города".

Вот святой Иоанн Шанхайский, в это же время посланный с православной миссией за пределы России:
«Иоанн Шанхайский в 1949 году находился со своей паствой на острове Тубаобао в лагере беженцев. Остров находился на пути следования тайфунов. За 27 месяцев существования лагеря тайфуны пощадили его. Филиппинцы говорили: „Русским нечего бояться, их босоногий святой человек благословляет каждую ночь лагерь со всех четырех сторон, обходя его дозором“».

А вот талантливый хирург, профессор медицины и епископ Русской православной церкви Войно-Ясенецкий, проведший в ссылке 11 лет из-за политических репрессий и тоже причисленный после смерти к лику святых:
«Суд над врачами, несправедливо обвиненными во вредительстве, времен гражданской войны в Ташкенте. Общественный обвинитель — глава ЧК латыш Петерс; Войно-Ясенецкий в числе медицинских экспертов.
ПЕТЕРС: Скажите, поп и профессор Ясенецкий-Войно, как это вы ночью молитесь, а днем людей режете?
ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКИЙ: Я режу людей для их спасения, а для чего режете людей вы, гражданин общественный обвинитель?»

Это не вымышленные персонажи. Это реальные люди, прошедшие свой непростой путь в тяжёлое, смутное время.

А течение, между тем, всё кружит и кружит по берегам истории, выбрасывая читателя то в прошлое, то в настоящее, где про этих людей съёмочная группа снимает кино:
"— Кой черт «на самом деле»?! Я имею право на художественное видение! На вымысел! Я снимаю ху-до-жест-вен-ный фильм!
— По моему роману, — заметил Урусов.
— По моему сценарию, — уточнил Вельтман.
— Если сценарий отличается от романа, фильм тем более может отличаться от сценария. И все они, оптом и в розницу, могут не совпадать с действительностью, тем более что мы о ней ничего толком не знаем".

Удивительное место. Удивительное время. И удивительная книга. Спасибо тому, кто когда-то мне её посоветовал, отозвавшись на просьбу "почитать что-нибудь необычное про Петербург или его окрестности". Стопроцентное попадание.

Я говорю, что Карельский перешеек - тайное, сумасшедшее место; мне никто не верит. У меня голова кружится от судьбы этого клочка земли, от того, как не живется ему спокойно.

Так приезжаешь в Выборг, а там на платформе надписи на финском. И вывески некоторые (например, "Здоровый малыш") тоже на финском. Так и видишь финна, который приехал за подгузниками в Россию.

Мне всегда было интересно, что же чувствовали все эти люди: и те, которых лишили дома, и те, кто ездил на дачу в Келломяки, а потом смог вернуться только через 40 лет, и те, кто приехал сюда, на новое, чужое место, и те, кто вернулся в город детства через черт-знает-сколько лет.

"Вилла Рено" не отвечает на эти вопросы, но приоткрывает завесу над духом места.
"Все пустое, - говорит нам берег. - Все пустяки. Течет, меняется, приходит и уходит, вечна только вода, вечны только сосны, море и песок, только морок прибудет здесь всегда".

В романе есть дачники, оставшиеся в Келломяках после революции; есть съемочная группа, снимающая про них кино, есть академик Павлов, Иоанн Кронштадтский, Павел Флоренский, собаки, люди, виллы, новые русские, девочка Катриона, лагеря, Сталин, Леонид Андреев, черти, индус, песни, пляски, невеста - а по сути никого нет. Только вода и сосны.

"Вдали слева виднелся синей полосою мыс Ревонненя, он же Лисий Нос; справа синел длинный мыс Инониеми, начинавшийся от Ваммельсуу, от Черной речки; побережье Ингрии виднелось узкой полосой в направлении Юхинмяки, между маяком Толля и мясом Инониеми сияло тысячью и тьмой солнечных бликов свободное водное пространство".

Для меня когда-то было открытием, что земли Ингрии начинаются здесь, у сосны, за железной дорогой. Ингрия - это то, что ты каждый день видишь из окна.

А мы здесь живем.

И опять меня привлек фантик – шорт лист Букера 2003. Читала, и постоянно вспоминалась недавно прочитанная автобиография Агаты Кристи, где она пишет о начале творческого пути, когда ее переполняли сюжеты и все хотелось уместить в один роман. Четыре, нет по крайней мере пять сюжетов, Наталья Галкина попыталась вместить на страницы своего романа-эпопеи, и у меня все время возникал вопрос: «А надо ли?» На ЛайвЛибе висел баннер «Как создавать хорошие тексты? Пишите и сокращайте». Вот это бы применить к «Вилле Рено», глядишь, и неплохая бы работа получилась.
 
Я с большим уважением отношусь к епископу Луке (в миру профессору медицины Войно-Ясенецкому), и его книга «Я полюбил страдание. Автобиография» интересна сама по себе. Когда же автор впихивает отдельными главами (да еще с несколько уничижительным названием «Лишние сведения») информацию о святителе, совершенно не раскрывая необыкновенную личность последнего… в лучшем случае просто морщишься как от зубной боли. То же причисляется и к священнику Павлу Флоренскому, и к писателю Даниилу Андрееву с его «Розой мира». Хочется процитировать автору Козьму Пруткова: «Нельзя объять необъятное»
 
Но по-большому счету, даже если оставить только линию «запертые в Келломяки эмигранты – брак Тани с сыном академика Павлова – съемки фильма», то и тогда произведение будет несколько хромать, как у новичка. Наталья Галкина включает множество исторических фактов, не раскрывая, не поясняя, не выписывая эти события так, чтобы у читателя возникли какие-то мысли или, выработалось отношение. Вот пример – контуженый матрос, сбежавший от кровопролитного подавления Кронштадтского мятежа. К чему вот так вскользь касаться этой темы? Ведь это событие само по себе заслуживающее пера не одного романиста. Да, можно в свете «социалистического реализма» погордиться, как расправились с «врагами революции», можно в свете сегодняшнего дня попытаться разобраться в этой трагичной бойне, но ведь должна же быть какая-то позиция у автора, которой он хотел бы поделиться с читателем. Иначе зачем все эти словеса?
 
В путеводителе по современной литературе Галины Юзефович «Удивительные приключения рыбы-лоцмана» тоже есть рецензия на эту книгу, и она считает, что первоначально провальность романа была обусловлена питерским опубликованием в «Знамени», но вот мне и из Мельбурна данное творение не понравилось… Хотя, как бывшая жительница Эстонии, не плохо и не понаслышке знакомая и с Питером, и с Ингерманландией, всегда с интересом читаю все, связанное с этими местами.
 
Поставлю нейтральную оценку только за «кружевность» романа, которая справедливости ради сказать, несомненно присутствует.

Карельский перешеек - страна лесных озёр, быстрых рек, гранитных скал и песчаных пляжей - широкая полоса суши между Ладожским озером и Финским заливом. В конце 19 века благодаря близости к Петербургу эти формально финские территории стали излюбленным местом летнего отдыха горожан. Многочисленные загородные дома от шикарных вилл до скромных домиков сдавались внаём и представители среднего класса с мая по октябрь переселялись на дачу всей семьей.

Октябрьская революция позволила Финляндии объявить независимость, граница захлопнулась и вчерашние отдыхающие на два десятилетия превратились в вечных дачников на островке безмятежности в бушующем море окружающего безумия. Этот интереснейший исторический нюанс лежит в основе сюжета романа.

Судьбы обитателей пансиона "Вилла Рено", оказавшихся в историческом никогде, судьбы киногруппы, снимающей о них кино в наши дни, смешиваются в головокружительный коктейль, где две России становятся параллельными реальностями. О чём же будет это кино? Про любовь. Про утраченное время. Про человеческие чувства и законы истории. Или про то, что человек не может уклониться от своей эпохи?

• А это уж, - промурлыкал режиссер, - как снимем, смонтируем, озвучим, так и выясним.

Насладитесь прекрасной современной прозой. Вы приглашены на премьеру, спешите занять место в зрительном зале.

Кинематографическая группа приезжает работать в посёлок Комарово. На территории виллы Рено, где идут съёмки, течёт особенный ручей, вода в котором обладает памятью. Он связывает обитателей Комарово конца ХХ века с обитателями Келломяки (как раньше называлось Комарово) начала века. На этом сюжете Наталья Всеволодовна выстраивает свою книгу, в которой помимо придуманной истории содержится очень много информации об истории Карельского перешейка со всеми его совестко-финскими перипетиями. Написано с такой краеведческой любовью, что мне сразу захотелось почитать что-нибудь похожее про Красноярск, Хакасию или Томскую область, чтобы съездить посмотреть непосредственно на то место, в котором происходят события.

Теперь о проблемах. В романе чётко выстроена дихотомия "прошлое-настоящее" и "хорошее-плохое". Всё старое, российскоимперское, - это замечательно, культурно, изящно, правильно и морально, всё настоящее - корявое, плохое, пошлое и т.д. Что характерно, по отношению к героиням прошлого не прозвучало ни одного плохого слова, но каждая героиня из современности хоть раз, да была названа "шлюхой", "нимфеткой" и прочая. Барышни прошлого имеют типаж святых, девушки настоящего - типаж шлюх Такая вот интересная у автора олдскульная мизогиния. Назвать этот роман актуальным никак нельзя, он, как и прочая парфёновщина про "Россию, которую мы потеряли", к нам нынешним никакого отношения практически не имеет. Ну разве только как лишний повод посыпать голову пеплом ещё раз, но на наших головах уже свободного места нет, если честно.

Второй напряжный момент - превознесение аристократического и интеллигентского классов и плевки в сторону всего рабоче-крестьянского. Какие светлые были люди, какие просвящённые, как они элегантно на верандах чаи попивали, не то что эти лапти тупые, которые только швыркают, да сопли рукавом утирают. Спасибо, конечно, на добром слове, Наталья Всеволодовна, да только прекрасная аристократия именно на швыркающих крестьянах свою веранду и построила. Собственно поэтому я не люблю все эти причитания по потерянной Россиюшке. Потому что все мои предки как раз были теми самыми презираемыми лапотниками, а я имею образование и какие-никакие права не благодаря ясноноликим Романовым.

На выходе получаем очень красивый роман, пускающий слюнки на прекрасное прошлое этой страны. Я планирую ещё что-нибудь у Галкиной почитать, потому что пишет она хорошо. Хочу узнать, всё творчество у неё лежит в рамках православно-некрофильского жанра или нет?

P.S. А Галкина как в воду глядела. В ноябре 2013 года сгорела-таки вилла.

Стоит на территории Финляндии, бывшей территории России вилла Рено, говорят, как-то связанная с тем самым французским магнатом, бывший пансион, повидавший на своем веку расцвет и закат держав и империй, великих ученых и общественных деятелей, поколения влюбляющихся, играющих свадьбы, растящих детей, теряющих их на многочисленных войнах, словом, много воды утекло с тех пор.

Такой многослойный исторических пирог не мог не вдохновить деятелей искусств: как мотыльков манили их тайны каскадов виллы Рено — писателей, сценаристов, режиссеров, пытаясь постичь прошлое они погружаются глубже и глубже в реку времен, иногда забывая, где настоящее, а где прошедшее, где вымысел и где интерпретация.

Герои переходят из одного времени в другое, иногда даже из одного агрегатного состояния во что-то совершенно отличное, перемещаясь порой в реальность чьих-то заметок или снов. Повествование такой же поток сознания, на секунду отвлекся, зазевался — и уже не понимаешь, как тут оказался, какое отношение имеют друг к другу все эти финские и немецкие близнецы, некоторые из которых утонули в пруду, а некоторые нет, и о каких именно Танечках и Вандах идет речь.

Книга, наверное, хорошая, но я слишком в ней потерялась. Большую часть всех этих скачков из прошлое в еще более далекое прошлое, из одной истории в слабо связанную с ней другую историю, мистических описаний природных явлений и прочих странных диалогов и околосюжетных вставок я провела в таком коматозном состоянии, из которого периодически меня пробуждали (прям как Герцена, ага) внезапные ядовитые отповеди Сталину (к чему это было?) или нимфеточно-сучечные нарочито-вычурные ругательства пары главных героев, имена и характеры которых я чудом более-менее запомнила (как будто слова остались неиспользованные и автор в спешке их распихивала по роману).

Очевидно, роман битком набит отсылками, аллюзиями, референсами и прочим, но кажется, будто попытка все это разгадать выльется по времени в диссертацию. Но типично русская черта напиться до белых чертей и начать анализировать каждый лист, упавший с дерева, перенасытить скрытым смыслом результат подобных многодневных упражнений, а потом еще уйти в запой, если не найдется желающих для обратной умственной эквилибристики у меня лично уже давно не вызывает особого энтузиазма.

Историческая коллизия, когда петербургские дачники вдруг оказались на финской территории,
и к себе домой, в Петербург, за зимними ботинками пришлось им ходить контрабандистскими тропами.
Прототипом, наверное, могла быть Куоккала (ныне Репино-Комарово?) сразу после революции?
так вот, жизнь в этой аристократической колонии удивительна, как и вся лихо закрученная интрига романа:
в военно-полевых партизанских условиях жизнь идёт своим чередом,
и дети затеяли театр, который назвали ТАПИОЛА (= Лесная Страна? - в переводе с финского?)

Вообще-то, роман фантастический – в жанре альтернативной истории, как это нынче принято называть,
Но – захватывающий!
Я люблю сказочные истории…