Дон Жуан

Но кто-то, робким сердцем умилен,
На гроб его с печалью затаенной
Принес цветы и этим подтвердил,
Что и Нерона кто-нибудь любил.

«К чему нам жечь старух?» — сии слова
Вполне гуманны, но — прости мне, боже,
Есть суки, чья природа такова,
Что нужно бы подпаливать их все же!

Изящный блеск испорченного нрава
Красавица любая предпочтет
Смиренной добродетели; оправа
Порочности обычно придает
Героям цену...

...лишь праздному уму
Доступно страсти бурное похмелье;
Кто делом занимается, тому
Не может стать любовь единой целью.

Нам смерть страшна, но сну без колебанья
Мы уступаем треть существованья.

...лучшие сокровища порою
Под ледяной скрываются корою.

Все вкусы я способен уважать,
Притом любовь — могучая стихия,
И некрасивых женщин вовсе нет
Для всех мужчин моложе средних лет.

Красавицам ложиться нужно рано,
Чтоб меньше денег тратить на румяна.

Печально, если в душах цепенеют
Стремленья, погребённые навек,
Притворство всеми чувствами владеет,
И надевает маску человек.

И, наконец, к добру (известно это!)
Приводят редко «добрые» советы.

Конечно, в темноте и впопыхах
Могли ошибки мелкие случаться
Там дым стоял такой во всех домах,
Что впору даже с чертом повстречаться!
Шесть гренадеров, якобы впотьмах,
Куда тут было толком разобраться!
Наделали непоправимых бед
С девицами семидесяти лет.

Ученые мне говорили строгие
(Да только я не всем им доверял!),
Что будто Алигьери теологию
Под видом Беатриче представлял.
Поэт, конечно, волен мысли многие
Преобразить в абстрактный идеал,
Изображая в образах мистических
Высокий круг наук математических.

Никто в стихах прекрасных не поет
Супружеское счастье; будь Лаура
Повенчана с Петраркой – видит бог,
Сонетов написать бы он не мог!

Итак, поехал в Кадис мой Жуан.
Прелестный город; я им долго бредил.
Какие там товары южных стран!
А девочки! (Я разумею – леди!)
Походкою и то бываешь пьян,
Не говоря о пенье и беседе,
Чему же уподобит их поэт,
Когда подобных им на свете нет!

Мне хочется сказать, что наши леди
Умеют «замолчать» опасный факт.
Их ложь умна, изящна, интересна
И даже им к лицу, коль молвить честно!

Они краснеют – это им идет,
И мы им верим, хоть они и лживы.
Притом же отвечать им не расчет:
Они обычно так красноречивы,
Вздыхая, так кривят прелестный рот
И опускают глазки так красиво,
Потом слезу роняют, а потом
Мы вместе с ними ужинать идем.

Как только дверь закрылась, – о, стенанье!
О, женщины! О, ужас! О, позор!
О, лживые прекрасные созданья,
Как может мир вам верить до сих пор!
Произнесу ль ужасное признанье?
Едва лишь дверь закрылась на запор,
Как Дон Жуан, невидимый доселе,
Слегка примятый, вылез из постели!

Хочу отметить странное явленье:
Известно, что ревнивые мужья,
Жену подозревая в нарушенье…
Какая это заповедь, друзья?
Седьмая ли? Восьмая ль? Я в сомненье!
И вы забыли – так же, как и я!
Короче говоря – в своей тревоге
Мужья легко сбиваются с дороги.

Жуан, конечно, классиков зубрил,
Читая только школьные изданья,
Из коих мудрый ментор удалил
Все грубые слова и описанья.
Но, не имея смелости и сил
Их выбросить из книги, в примечанья
Их вынес, чтоб учащиеся вмиг
Их находили, не листая книг.

Его отец – Хосе, понятно, «дон»,
Идальго чистокровный, без следа
Еврейско-маврской крови, – был рожден
От грандов, не робевших никогда
Не всякий граф, маркиз или барон
Был на коне так ловок, господа,
Как дон Хосе, зачавший Дон Жуана,
Зачавшего (об этом, впрочем, рано)…

Любовь! Сам Цезарь был твоим ценителем,
Рабом - Антоний, Флавий - знатаком,
Катулл - учеником, Назон - учителем,
А Сафо - синим ревностным чулком.
(Всес изощренным древности любителям
Скалы Левкадской миф давно знаком!)
Любовь! Ты -зла богиня! Я немею,
Но дьяволом назвать тебя не смею!