Глядящие из темноты

Странное развлечение — исподтишка подсматривать за чужой жизнью. Должно быть, вы — народ трусов. Не решаетесь сами действовать и наслаждаетесь, наблюдая, как храбрецы убивают друг друга.

Странное существо человек: никак не может усвоить, что цепь случайностей — это еще не закономерность, — сухо заметил Берг.

— Говорить? О чем? Вы же все равно не скажете правды.
— Правду? — усмехнулся корра. — Ее и нет. Знаете, со скольких сторон можно смотреть на одно и то же? Сколько зрителей, столько и правд. Какую вам надо?

Почему-то в какой-то момент он и сам испытал странную неуверенность — в самом деле, что отличает человека от копии, от подделки? Воспоминания? Уникальные, присущие только ему одному генетические особенности? Неужто он и вправду он лишь только потому, что уверен в этом?

Но дело даже не в этом: общество приспосабливается к людям не меньше, чем люди к обществу, — глупо было бы полагать, что местные жители, зажатые в жестких кастовых рамках и точно знающие собственное место, нуждаются в мессиях из просвещенного технократического мира. Еретики, вольнодумцы и прекраснодушные строители утопий водились во все времена, но их идеи отнюдь не способствовали всеобщему счастью. Другое дело — помочь одному-единственному человеку. Тому, кто действительно нуждается в помощи.

Воцарилось долгое молчание.
— Э… Кто они вообще такие, Айльф? — спросил наконец Берг.
— Кое-кто говорит, старые боги. А кое-кто — нечисть. Гунтр говорил, что они ни то, ни другое. Они просто есть, и все. Они не живут и не умирают. Они даже и не существуют.
— Это как?
— Ну, как, скажем, небо. Мы его видим, но разве оно существует?

Ты не сможешь работать, если каждого аборигена будешь воспринимать как человека, равного себе.
— Пока они мучаются, надеются, рождаются и умирают, они люди. Что еще нужно?

Хуже всего было то, что он не мог наблюдать за схваткой — когда не видишь, что происходит, страшнее вдвое. И еще это острое чувство беспомощности.

— Господи, — Берг повернулся к Леону, — ну о чем мы говорим! Сидим тут в грязи и рассуждаем о высоких материях!
— Когда же о них еще рассуждать, сударь? — удивился Айльф. — Кому хочется обо всем этом думать, когда сидишь в тепле и холе? Сидишь себе, греешься, сытно ешь — зачем думать?

— Гунтр, бывало, говаривал, что случайностей не бывает. Что на каждое событие есть своя причина. Нужно только понять — какая.

— Что ты прицепился, понимаешь, к этому рельефу? Они с нами по-людски, когда мы с ними по-людски, а ты с их святыни гипс ногтем соскребываешь. А помнишь Шарля? Ну, тогда, на Лапуте который… Он еще рисовал хорошо… Попытался отчистить нагар с тотемного столба — резной узор хотел скопировать…
— Да, — кисло ответил Леон. — Его как раз к этому самому столбу и привязали. Вождь лично огонь высекал.

— Да потому, что нигде, ни в одном мире нет идиллических обществ. Агрессия должна куда-то выплескиваться.
— Ты пессимист, — хмыкнул Леон.
— Либо она лежит на поверхности — и тогда по-своему формализована и регламентирована, либо скрыта — и тогда у общества есть второе дно. Всегда есть второе дно.

В общем, везде одно и то же.
Разумеется, полное сходство невозможно — уклад, религия, письменность повсюду самые разнообразные, а порою и вовсе причудливые, но при всем при том люди — везде люди.
Разум, возникший и распространившийся повсюду, чтобы Вселенная могла осмыслить саму себя.

Беда в том, что он прав, — подумал Леон. — Мы слишком высоко ценим жизнь. А они — нет. В том числе и свою собственную. Значит ли это, что мы что-то утратили в сравнении с ними? Утратив веру и заменив ее наукой, мы превратили в религию уважение к жизни… и стали позорно рациональны… и разучились жертвовать собой.

И что вы будете делать в пустом мире, предоставленные самим себе? В мире, где можно кричать, сколько хочешь, но никто не ответит?
— Уж как-нибудь обойдемся, — сказал Леон.
— …в мире, где некого бояться, кроме самих себя. Где нет чудес, видений, странных совпадений, в мире, где нет ни тайн, ни загадок; закона парных случаев — и то нет. Только вероятность, и причинность, и трезвая последовательность.

Мой учитель тоже изучал обычаи. Как живут люди… Говорил, важнее ничего нет на этом свете.

— А если понадобится срочная эвакуация?
— С чего бы? — возразил Леон. — Это спокойный мир.
«Очень спокойный, — подумал он, — а уж для средневекового общества — особенно. Веротерпимый — что уж совсем необычно… Чаще этнографам и послам приходилось работать в обществах, пропитанных подозрительностью: собственно, здоровая агрессия — признак нормального развивающегося социума. Вот только грань между здоровой и нездоровой агрессией провести очень трудно».

Они чужаки здесь, — думал примас. — Иначе они либо вообще ничего бы не увидели — ибо кому-то до времени не дано видеть нижний мир, — либо пали бы ниц перед этим величием — вот он, мощный, всепроникающий, и там, в самом сердце тьмы, сидит некто, сидит и молча ждет — ему некуда торопиться, у него впереди вечность.

За крохотным слюдяным окошком стояла сплошная мутная мгла, такая мгла порождает страх, подумал Леон, а вместе со страхом вызывает к жизни чудовищные порождения человеческого воображения.