Цитаты из книги Штрафбат

Я убитых не считаю, я живых считаю.

У Бога все люди — дети его, сынок. Много детей: и православных христиан, и мусульман, и других вероисповеданий. Одно святое дело вершим, сынок, — Россию у ворога отвоевываем

Помирать трезвым надо. Выпившим как-то срамотно…

— Война идет, Твердохлебов, кто тут жизни считает? Немец пол-России захватил, люди жизней своих не жалеют! — Люди не жалеют — это их святое право, — мрачно отвечал Твердохлебов. — Но мы-то жалеть должны? Люди ведь не спички, чтоб их целыми коробками жечь. Так ведь и солдат вовсе не останется — одни генералы да полковники будут плацдармы захватывать? — И он остро взглянул на Лыкова.

— Все люди верят в Бога, — горячим шепотом ответила Светлана, — даже если думают, что не верят.

Ингуши, чечены — народ обидчивый. Я на зоне видал некоторых — обид никому не прощали, в законе ты, не в законе — им все равно…

— Как думаешь, Максим, — спросил Твердохлебов, — какой особист опаснее, злой или добрый? — Думаю, добрый будет опаснее… — после паузы ответил Дергачев. — Молодчик, Максим, в корень думаешь, — усмехнулся комбат. — Добрые — они пострашнее будут…

— Паскудный был человек, как его только земля носила? — Негоже так, ребята, не по-христиански: про покойника — или ничего, или хорошо, — прогудел отец Михаил. — Тогда лучше помолчим, — отозвался Балясин. — А ты помолись за нас, батюшка, за всех отверженных и погибших…

Эх, мать моя Расея! Мало наказывать не любят, чуть чего — расстрел! Пол-России постреляли, пересажали, остальных — немец добьет! Кто останется, а Василь Степаныч?

— С вами, попами, говорить — лучше лоханку дерьма съесть! — махнул рукой Глымов. — А с тобой говорить — весь в дерьме измажешься, потом отмываться устанешь, — парировал отец Михаил.

Стыд не в том, что ты языком своим поганым молотишь, а в том стыд, что ты за страдания непременно компенсацию получить хочешь, что ты корыстный человек и в рай никогда не попадешь.

— Я за тебя молился денно и нощно, комбат, — продолжал гудеть отец Михаил. — Чтоб укрепил Господь силы твои душевные, чтоб даровал тебе крепость и силу противостоять супостатам бесовским! А ты теперь смерти просишь… грех это великий, Василь Степаныч… <...> — Так что, Василь Степаныч, родимый, не зови смерть — Господь захочет, сам тебя на небеса заберет… — прогудел отец Михаил.

— Слышь, бывший подполковник. Ты шибко тут не гоношись. Тут и бывшие полковники есть. Мы тут все одним миром мазаны — так что закрывай варежку и оставь людей в покое.

— Нет, Бог, небось, все же есть… — чавкая, проговорил Чудилин. — Поглядел на наши страдания и послал нам такую благодать…

Трудно жить с сердцем, полным злобы. И помирать трудно…

— Все покойники хорошие, — усмехнулся Чудилин. — На Руси как? Когда живой — колуном прибить готовы, а когда прибьем — плачем.

Не буду попусту обнадеживать, а все ж… мертвыми ты их не видел, стало быть, и хоронить не надо.

<...> водка — первое душевное лечение.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

<... > если есть власть, то за нее будут драться. Так всегда было, так всегда будет.