В изгнании

Примерно через полтора года после открытия «Китмира» стало ясно, что занимаемое нами помещение слишком мало, и мы вынуждены были переехать в более просторное место. Мы арендовали целый дом на улице Монтань, где первый этаж был отведен под контору и выставочный зал, а два верхних этажа – под цеха и склады. К тому времени, помимо машинной вышивки, мы выполняли еще вышивку бисером и ручную вышивку. Пришлось наконец нанять для каких-то операций профессиональных работниц. Меня уже не мучили угрызения совести из-за того, что я беру на работу не моих соотечественниц; некоторые из них начали доставлять мне неприятности. Так, несколько девушек, научившись вышивать за мой счет, в свободное время, дома, украдкой копировали мои модели и продавали их на сторону. Потом те же девушки в разгар сезона неожиданно ушли от меня и открыли собственную мастерскую.
«Китмире» работали пятьдесят с лишним вышивальщиц в цехах и полный штат дизайнеров и техников. У входа в дом прикрепили вывеску с названием «Китмир» золотыми буквами на черном фоне. У меня наконец появился просторный кабинет со столом красного дерева, камином, зеркалами и столами, на которых я раскладывала мои узоры и рассматривала книги и альбомы. У меня было несколько удобных кресел и даже синий ковер – не все идеально новое и свежее, ведь часть обстановки я выкупила у предыдущих арендаторов, но после скромности, почти нищеты прежнего места это казалось крайней роскошью. Такое же впечатление производил на меня склад, где мы хранили запас вышивок для показа покупателям. Вышивки хранились в своего рода галерее, пристроенной к дому сбоку; свет проникал внутрь через стеклянные панели в потолке, благодаря чему вышивки смотрелись особенно выигрышно. Сердце мое наполнялось гордостью всякий раз, как я смотрела на черную с золотом вывеску, через довольно величественный вход попадала во двор и переступала порог нового «Китмира».

На протяжении почти полутора лет царь, его жена и пятеро детей содержались сначала под арестом, а затем в заключении, в строгой изоляции. Они оставались во дворце лишь в первые месяцы революции. К тому времени, как власть оказалась в руках большевиков, они находились уже в Сибири, где до прибытия представителей Советов их жизнь, пусть и в отсутствие почти всех удобств, была сносной; то есть настолько, насколько может быть сносным существование людей, лишенных всего, в первую очередь, свободы. С приходом к власти большевистских комиссаров все изменилось. Условия содержания царской семьи стали более строгими; их подвергали постоянным унижениям и оскорблениям, не говоря уже о психологической жестокости, которая практиковалась ежечасно и граничила с настоящими пытками 2 . Последние месяцы жизни они провели в маленьком доме в Екатеринбурге, в котором им позволили занять всего две комнаты. В одной жили император,  императрица и наследник, а во второй – четыре дочери. Двери комнат, выходившие в коридор, запрещалось закрывать даже ночью. В коридоре постоянно дежурили охранники, которые следили за каждым шагом узников.
Дом был окружен высоким деревянным забором, из-за которого невозможно было взглянуть на небо; в комнатах постоянно царил полумрак. Открывать окна запрещалось; узникам не позволяли ни дышать воздухом, ни делать упражнения. Скудно питаясь и подвергаясь систематическим унижениям, они давно оставили всякую надежду на счастливое окончание их страданий. Вдруг им сказали: из-за попытки их освободить их переводят в другое место.
Неизвестно, что они подумали об этой новости. Их привели в подвал. Императрица не могла стоять – неясно, из-за психического состояния или общего физического истощения. Император попросил для нее стул. Сам он стоял, держа сына на руках, так как мальчик, ослабленный из-за лишений, не мог ходить. Когда в подвал спустили всех членов семьи, их личного врача и слуг, в помещение вошли охранники, закрыли двери и расстреляли всех. Хотя последний этап мучений был кратким, не все жертвы погибли сразу.
В ходе следствия на том месте, где сжигали тела, нашли кости, остатки одежды и драгоценные камни. После тщательного изучения и идентификации было доказано, что останки принадлежат членам царской семьи и тем, кто погиб вместе с ними. Останки сложили в ящики и впоследствии переправили в Европу.
Тела погибших в Алапаевске извлекли из заброшенной угольной шахты. Их поместили в гробы и специальным поездом отправили в тыл. Усилиями родственников (Надежды Маунтбеттен, маркизы Милфорд-Хейвен, и ее брата, герцога Гессен-Дармштадтского) тела тети Эллы и погибшей вместе с ней монахини ее обители были отправлены в Иерусалим, где они сейчас покоятся. Останки других жертв, среди них Володи, поместили в церкви Русской православной миссии в Пекине. Следов еще одного члена семьи - великого князя Михаила, брата царя, – так и не нашли. Его вместе с его секретарем отправили в Сибирь примерно в то же время, что и других родственников, но держали отдельно. По слухам, большевики вывезли великого князя и его секретаря из дома, куда их поместили, и расстреляли в ближайшем лесу. Никаких следов обнаружить не удалось; великий князь Михаил и его спутник исчезли навсегда.

Позже я стала довольно опытной в такого рода рукоделии; в  течение ряда лет я сама шила почти все свои платья и все нижнее белье. Кроме того, я шила платья и белье также на заказ, для приятельниц. Я дошла до того, что сумела сшить нарядную домашнюю куртку для мужа; он носил ее не только из уважения к моему труду, но и потому, что в ней ему было удобно. Дмитрию я сшила роскошный халат, расшитый стайками синих птичек на черном фоне. Этот халат он носил много лет; всякий раз, видя его в нем, я бывала польщена. Куда меньше мне повезло с попыткой сшить для него пижаму. Я собиралась сшить шесть пар, но после первой пары, которая получилась удачной, что-то пошло не так: рукава и брючины оказались слишком коротки. Дмитрий, конечно, носил мои пижамы, но никогда не упускал случая привлечь мое внимание к их недостаткам.

Хотя тогда я по-прежнему считала наше изгнание временным, тем не менее меня беспокоило наше будущее и отсутствие средств существования; меня тревожило, что никто из нас не работал. В простоте своей я воображала, что исправить положение достаточно легко; я пойду работать сама. Что касается Дмитрия и моего мужа, которые получили военную подготовку и служили в армии, для них было очень мало возможностей найти такой род занятий, который поддержал бы нас в настоящем и впоследствии позволил бы нам жить с комфортом. Для женщины все несколько проще, она может работать руками.
С детства меня учили шить, вышивать и вязать; я решила, что настала пора применить полученные навыки. В том году в Лондоне вошли в моду вручную связанные свитеры и даже платья. Вот где я увидела для себя отличную возможность! Я купила шерстяную пряжу и спицы, а вместе с ними карточку с инструкциями, как связать свитер. Первый свитер, который я связала, оказался таким большим, что никуда не годился. Я произвела новые расчеты и начала заново; на сей раз с размером я угадала лучше, но осталась недовольна качеством вязки. Поэтому второй свитер я оставила себе. Постепенно я набралась  опыта и наконец сочла свою работу достаточно хорошей, чтобы предложить ее на продажу. Я поинтересовалась, где можно продать мое вязанье, и мне дали адрес, куда я явилась, сунув под мышку бумажный пакет со своим свитером. Хотя владелица магазина понятия не имела, кто я такая, цель моего прихода ее изумила. Я развязала пакет, разложила перед ней свое произведение и, пока она его осматривала, стояла, затаив дыхание. Она купила свитер за двадцать один шиллинг и заплатила мне наличными, кроме того, попросила принести ей еще. Я всегда слышала, что первые заработанные деньги волнуют так, что с этим мало что сравнится. Я радовалась, что мое произведение понравилось владелице магазина и она захотела получить другие свитеры, но деньги меня не волновали. Более того, я чувствовала себя виноватой; работа казалась мне нетрудной и недостойной такой высокой цены; мне казалось, что я обкрадываю других, которые нуждаются больше, чем я. Забыв положить деньги в сумочку, я вышла из лавки, так и сжимая их в руках.
Я продолжала вязать свитеры на продажу; связала даже несколько платьев. На свитер у меня уходило четыре-пять дней, на платье – от восьми до десяти. За платье я получала чуть больше двух фунтов. Вязала я целыми днями. Я вставала рано и работала до завтрака; брала с собой вязанье к столу и вязала между переменами блюд; я вязала в поезде и за чтением.

Никогда прежде я не носила с собой денег и не выписывала чеков. Мои счета всегда оплачивали другие – в Швеции главный конюший, в России управляющий конторой моего брата. Я приблизительно знала, сколько стоят драгоценности и платья, но понятия не имела, сколько должны стоить хлеб, мясо, молоко. Я не могла купить билет на метро; я боялась входить в ресторан одна; я не знала, как и что там заказывать и сколько давать чаевых. Дожив до 28 лет, в практических вопросах я была ребенком, и мне пришлось всему учиться с самого начала, как ребенку приходится учиться переходить дорогу, прежде чем он может посещать школу самостоятельно.

Юсупов оказался в те дни самым счастливым и финансово обеспеченным из нас, беженцев. Ему удалось вывезти из России произведения искусства и украшения на весьма значительную сумму; но он, как и мы, жил на доходы от того, что ему время от времени приходилось продавать. В то время он серьезно воображал себя значительной исторической фигурой и постоянно стремился укрепить свое положение. Он лелеял надежду, что сыграл в России важную политическую роль. Его расчеты основывались на дурной славе после убийства Распутина, которую он по ошибке принимал за всеобщую любовь. Он любой ценой стремился к тому, чтобы о нем говорили.