Записки социал-демократа

Мемуарам Мартова хочется поставить высший балл не за важные сведения о природе меньшевизма (их нет - повествование обрывается задолго до раскола), но за художественность и психологизм. Это автобиография в полной мере: Мартов не ставит себе целью убедить нас, но спокойно и обстоятельно рассказывает как дело было.
Все начинается с детства: после одесского погрома отец, служащий в столице, решил перевезти семью к себе. Со школой здесь оказалось сложнее - "лиц иудейского вероисповедания" не должно быть больше 3 %. Цедербаумам повезло с дедушкой, другом министра просвещения Делянова. Не без осложнений (недовольные распоряжением свыше чиновники чуть не выслали всю семью) гимназия приняла будущего демократа. Тут уже заметно, что автору нравится в жизни больше всего - ему бы партию сколотить.

С началом нового учебного года, я за­стал в классе некоторую перемену. Стоявший в прошлом году во главе партии «гибеллинов», то есть наших реакционеров, юноша С. Е. Головин, сын известного врача лейб-медика Го­ловина, всегда резко враждебный к нашей группе и не скры­вавший своего жгучего антисемитизма, стал проявлять ка­кую-то внимательность и отменную учтивость ко мне и моим товарищам, а иногда вставлял одобрительные замечания в до­носившиеся с наших скамей во время перемен оппозиционные филиппики. Мы только успели обменяться между собой пред­ положением, что Головин изменил свои взгляды, когда после какого-то оживленного спора, в котором он принял участие, мой прошлогодний враг обратился ко мне со словами: «Перед вами я очень виноват: я в прошлом году позволял себе грубые выходки, я тогда иначе думал, — теперь я познакомился с ум­ными людьми и переменил свои взгляды». С тех пор Г. занял место в нашем кругу, и по задорности и самоуверенности сво­ей и частью в силу большой политической осведомленности получил среди нас влиятельное положение.
Из рассказов Г. выяснилось, что летом отец его повез заграницу, и он прожил некоторое время в Женеве, где судьба свела его со студентами, вращавшимися в доме эмигранта Доб­ровольского, и это знакомство быстро обтесало его, вытравив монар­хические и националистские предрассудки. Наглотавшись заграничной «нелегальщины» (слово, впервые мною от него услышанное) и полный религиозного благоговения к героям революционного движения, он получил от своих знакомых ка­кие-то студенческие связи в Петербурге и скоро мог доставлять нам запрещенные книги и журналы, а иногда и произведения подпольной печати. По настроению он ближе всех товарищей подходил ко мне, так как остальные не шли дальше радикаль­ной оппозиционности; с ним же мы могли обмениваться мыс­лями о революционной борьбе не только как о факте, нами одобряемом, но и как о будущем нашем уделе.

Несложно догадаться: поступив в университет, Мартов и Головин больше чем учебой занимаются революцией, находят себе товарищей, читают (и готовятся печатать, что есть статья) запрещенные брошюры... Их активность прерывают довольно быстро. Кто читал "Мою жизнь" Троцкого знает, как бывало - те же 18 лет, та же нелегальщина - за все это без лишних разговоров три месяца на хлебе и воде, и ссылка в Сибирь на поселение. Но то сын неграмотных крестьян за чертой оседлости. К студентам относились иначе - бесконечные допросы с "пожалейте маму!" , что значит "выдайте товарищей". Ближайший друг Мартова не выдерживает этого давления...

Я направился к квартире Р., на Васильевском острове, тща­тельно обдумывая, как повести щекотливый разговор, и волну­ясь при мысли о встрече. Внезапно предо мной оказался сам Р., только что выходивший из дома. Забыв все, я радостно схватил его руку и стал дружески трясти. Это непосредствен­ное выражение чувства сильно подействовало на Р., и он, бледный, растерянный, воскликнул: «Юлий Осипович, голуб­чик, ведь, я вас крестом выдал» (помню это странное, никогда мне после не попадавшееся выражение). Этот оборот дела при­вел меня самого в еще большее смущение, — по своей природе я всегда питал отвращение к патетическим сценам, — и я, чув­ствуя, что сам растроган, стал успокаивать своего собеседника:
«Не надо об этом, А. Г., я понимаю, что вы не имели злого умысла». Но в порыве самобичевания он продолжал, говоря, что он не мог не знать, что оговаривает человека, против кото­рого у жандармов не было улик, но что он находился под влия­нием рыданий своей матери, которую проклинал в самых су­ровых выражениях. Малодушно, боясь по-мальчишески расплакаться, я нашел в себе силы сказать, что я вполне удовлетворен его объяснением и прошу его больше не возвра­щаться к этому эпизоду.

Семья надеется, что министр Делянов снова поможет, и Юлий вернется в институт. Тот даже готов - ради дедушки, но Мартов отказывается от встречи с ним и едет в ссылку, в Вильно. Здесь имперские законы запрещают полякам говорить по-польски, это карается штрафом, и все сегрегационно разделено (между христианами и евреями) - даже заводы, даже социалистическая пропаганда. Приехавший Юлий работает с тем, что есть, и обнаруживает что жизнь ссыльного по сравнению с уделом ткачих легкая и изобильная. Уроками он зарабатывает 15 рублей в неделю, ткачихи в месяц 7-8 рублей. Они голодают, и больше всего хотят из этой жизни вырваться. Мартов читает им Манифест Карла Маркса, и сталкивается с непониманием.

Пом­ню, как одна из них спросила у меня раз: верно ли то, что в «Манифесте» говорится о нравах буржуазии, об ее распущен­ности, политической продажности, об исчезновении в ней ре­лигиозного благочестия? Немедленно вопрос был подхвачен и развит другими слушательницами, которые сказали, что, по их наблюдениям, напротив, буржуазия отличается строгостью и патриархальностью нравов, искренним благочестием либо культурным свободомыслием, трудолюбием и т. п. и в этом от­ношении выгодно отличается от пролетариата, который и в ре­месле, не говоря уже о фабриках, отличается противополож­ными качествами. Из беседы выяснилось, что другого «бур­жуа», кроме своей хозяйки, нередко выбившейся из работниц или являвшейся по своему бытовому положению интеллигент­кой, мои портнихи вообще почти не знали. Представить себе эту мелкую буржуазию в виде класса, подчинившего себе об­щественную жизнь и властвующего над народом, они не мог­ли, и все, что говорилось в «Манифесте» о буржуазии, они должны были относить к некоему «тридевятому царству, триде­сятому государству».

Но на пропагандисткие курсы ходят толпами, из-за русского языка. Он дает возможность выбиться в люди - стать мелкой лавочницей. Поэтому когда товарищи Мартова решили переводить все манифесты на идиш, и заниматься на нем же, рабочие поначалу были возмущены "так вы и есть те самые буржуи, что держат нас на дне!"
Скоро положение меняется, и в Вильно приходят стачки. Окрыленный успехами Мартов предлагает создать национальную партию еврейских рабочих, но быстро разочаровывается в этой идее. Наш герой уже призывает к солидарности с русскими и поляками, однако партия БУНД нашла его первое воззвание, и к неудовольствию автора, опубликовала.
Мартов тем временем возвращается в Петербург: вышло так, что создавать другую партию, РСДРП. Ведь его ожидает Ульянов, побывавший в Женеве у "стариков" - Плеханова и Засулич. Они решают объединить усилия и от теории перейти к делам - идут прямо к рабочим, на заводы.
Облик и интересы трудящихся весьма различаются от фабрики к фаблике. На заводе Кенига только пятеро читают и не пьянствуют, за что зовутся сектантами, на Путиловском - гордятся народовольческим прошлом, еще где-то рабочие образованы, но к политике равнодушны (неплохие зарплаты и условия труда)
И все же на столичных заводах стачки происходят одна за другой; начинаются аресты. Следствие идет целый год. Революционерам помогает конфликт правительства с фабрикантами: те обыкновенно были европейцами и не очень-то хотели платить царю полной ценой. Оскорбленная монархия обманывает себя: друзья рабочих не очень опасны, стоят только за улучшение условий труда. В назидание капиталистам издается указ о 12-часовом рабочем дне (остался на бумаге), а нашим героям выносят относительно мягкие приговоры. Можно спокойно собрать вещи и попрощаться в городе с родными, Ульянову разрешено ехать в ссылку без конвоя. В дороге находчивый Ленин будет притворяться купцом и общаться с заключенными товарищами.
Мартова власти посчитали опаснее: он сослан в глухой Туруханск, который на 8 месяцев в году отрезан от мира сибирской распутицей. Жизнь города - почти беспробудное пьянство всех и вся. Город живет торговлей пушниной с инородцами-остяками, ее обменивают на водку. Когда торговали удачно, случается то, что и Салтыков нарочно не придумает:

Население затосковало, ходило угрю­мым. До получения водки приходилось ждать 3— 4 месяца. Но один из торговцев принял экстренные меры и еще до прихода первого парохода, недели за две или за три, по водяному перво­путку на лодках в город привез бочку водки. Во все глаза смотре­ли мы на наших сограждан, когда бочка, о продвижении которой сообщались ежедневно устные бюллетени, вступила на туруханскую почву. Население с ликующими возгласами выбежало ей навстречу, а впереди шел поп с крестом. Все это делалось с та­кой языческой непринужденностью, что можно было бы пред­ставить себя перенесенным в XV век, если бы не одна дополни­тельная деталь: нам рассказали в тот же вечер мещане, что «батя» согласился с обществом не только встречать бочку с крестом, но и отслужить благодарственный молебен о прибытии ее в град, но в последнюю минуту отказался от случая заработать, покосив­шись в сторону нашей избы и промолвив: «Не удобно, а то еще эти... опишут».

Мартов занимает избу вместе с сосланными рабочими, ждет газет о деле Дрейфуса "продолжение - через 8 месяцев!" и писем от более удачливых товарищей. Из ссылки решили не бежать, зато потом...
Освобожденный Мартов встречается с Крупской, с Ульяновым, к движению присоединяются его младшие брат и сестра. Последней, Лидии Цедербаум, придется пережить десятилетия сталинских лагерей (дело меньшевиков 1930 года). Юлий об этом не узнает. Воспоминания, опубликованные в начале 20х в СССР, обрываются с его смертью. И все-таки, он сказал многое - о дружбе, товариществе, сомнениях, всем революционно-личном, чего порой так не хватает мемуаристам из социал-демократов.