Допрос безутешной вдовы

- Почему? - Я искренне обрадовался, что пыл у Дзюнко заметно охладился и я могу обращаться к ней в традиционном, спокойном и рассудительном ключе.

• Мне сорок пять, и в этом возрасте думать о миллионах других как-то не хочется,- холодно ответила она.
• А хочется думать о себе?
• Женщине - да, согласилась она.

- Детей не разбудишь?- зевнула мне в ухо Дзюнко.- А я пока завтрак приготовлю...

• Давай наоборот, - предложил я, попытавшись избежать инквизиционной процедуры , в которую обычно превращался процесс будничной побудки наших отпрысков.
• Хитрый какой... - вновь сквозь зевоту выдавила она,- вечно у нас папа хороший, п мама на сдачу!...

Когда в сорок пятом от нас камня на камне не оставили американцы с русскими, нам ничего не оставалось делать, как смириться с унизительным положением заплаканного, но гордого ребенка, проигравшего равный бой за желанную игрушку, малость повзрослеть, собраться с силами и начать самим выпускать копии этих вожделенных игрушек, чтобы уже больше никогда ради обладания ими не тянуло в смертный бой.

Мы-то, японцы, прекрасно себя чувствуем, нам в своем родном языке тепло и уютно. Неказист он, правда, незатейлив и причудлив, но другого у нас нет и в обозримом будущем, если верить газетам и сменяющим друг друга со скоростью "синкансена" премьер-министрам, не будет.

- Я туманности не люблю, Ганин,- напомнил я. - Я же ведь не Андромеда какая-нибудь.

Я скосил глаза на притихшую подле: меня интересовала ее реакция на мои слова о том, что Кириллова сцапали "мы с ней", а не она одна.
Хладнокровная Мураками проглотила извращение исторической действительности с должным спокойствием младшего по званию и низшего по полу и продолжала сверлить нас с Нисио своими мышиными буравчиками, во вдохновенном блеске которых отражался активный мыслительный процесс, обещающий вот-вот завершиться извержением интеллектуального вулкана.

Японец, и при этом, как мне кажется, японец весьма неглупый, то есть, в отличие от миллионов упрямых
и узколобых сограждан, способный в нужный момент взглянуть на себя и на всю нашу знаменитую нацию со стороны, что, следует признаться, дано далеко не каждому японцу и человеку вообще.