Я дышу!

"Есть кое-что похуже презрения - безразличие. Ощущение, что ты больше вообще не существуешь."

Безумие — это не просто судьба, это, возможно, еще и сознательный выбор.

Есть кое-что похуже презрения - это безразличие

Главное наше лекарство — тишина. Это она помогает нам оглядываться назад, осмыслять случившееся, признавать ошибки. Она заставляет нас думать, сомневаться, она наш поводырь, она помогает справляться со страхами или же сеет в душе новые, избавляет от терзаний или доводит до безумия. Она же примиряет нас с самими собой, облегчает груз времени, стирает то, что мы хотели бы забыть.

У безумия есть своя логика: в первую очередь оно обрушивается на тех безликих существ, которых жизнь обошла своим вниманием.

Когда я закрываю глаза, это меня успокаивает: может, когда я их открою, уже не будет так тяжело.

А смерть - она так, на всякий случай. Просто страховка, запасной выход, который есть, но о котором даже не вспоминаешь.

У лета привкус земли, влажной травы, горячего песка и соли.

Я так себя ненавижу, что мне хочется плюнуть в зеркало, а потом разбить его вдребезги. Мне страшно. Когда я плачу по ночам в кровати, кто-то словно нашептывает мне в ухо: «Ты уродина, Шарлен, ты уродина. Лучше убей себя».

Я вижу его как сквозь сон: отец, которого никогда нет, отец, который о тебе не помнит, отец, у которого другие заботы и интересы. Однако вряд ли я уж так страдала из-за того, что он редко бывал рядом. Наверное, мне это было безразлично. А может, я просто привыкла.

Мы никогда не клялись друг другу в вечной дружбе, дети вообще не любят облекать подобные мысли в слова, но в душе все-таки верили в нее.

Рано или поздно навязчивые идеи обязательно возвращаются. Если болезнь была столь мучительной и долгой, от нее так просто не отделаться.

Когда сходишь с ума, чаще всего сама этого не понимаешь, потому что тебе не больно. Самое мучительное — это падение. Тот момент, когда начинаешь осознавать.

Потребность писать рождается так же, как и потребность убивать: где-то внутри, а потом внезапно прорывается наружу. Как вопль отчаяния.

Мне кажется, я знал всегда, что это плохо кончится и тебе придется убить ее, чтобы почувствовать себя свободной.

– Ты мне мешаешь! Ты болтаешься у меня под ногами! Ты меня преследуешь! Ты не даешь мне вздохнуть! Мы слишком разные с тобой, Шарлен. Мне нужен простор, свобода. Ты умеешь жить только взаперти. Ты прилипла ко мне как банный лист, так отцепись наконец! Прощай!

Начались каникулы, самые страшные в моей жизни. Лето было прекрасное, солнечное. Я сидела взаперти. Максим звонил постоянно, но я не брала трубку. Сама я звонила Саре каждый день, но мне отвечал лишь голос автоответчика: «Вы звоните Саре и Мартине, к сожалению, сейчас нас нет дома, оставьте сообщение после звукового сигнала, мы перезвоним вам, спасибо и до скорого».

Через какое-то время я совсем обезумела и стала звонить ей посреди ночи только для того, чтобы услышать ее голос и убедиться, что она дома. Когда я попадала к ней домой, то, не в силах побороть искушение, рылась в ее ящиках в поисках доказательств, что она обманывает меня или что-то от меня скрывает.

Когда-то я завидовала ее первым любовным приключениям, завидовала, когда мальчишки голодными глазами смотрели на нее. Но сама я ловила на себе лишь беглые равнодушные взгляды. Никто никогда не был влюблен в меня по-настоящему. Да и сама я чувствовала себя неспособной полюбить. Одна мысль об этом приводила меня в ужас…

Посмотреть ему прямо в глаза — означало раскрыться самой.