Мешуга

Моя причудливая фантазия относительно свободы выбора была также связана с теори­ей искусства. Наука, по крайней мере вре­менно, является учением о принуждении. Но искусство, в известном смысле, есть учение о свободе. Оно делает то, что хочет, а не то, что должно делать. Настоящий художник — свободный человек, который делает то, что ему нравится. Наука является продуктом ко­манды изобретателей: технология требует коллектива. Но искусство создается индиви­дуумом — одиночкой.

Давным-давно я создал теорию, что сво­бода выбора строго индивидуальна. Два че­ловека вместе имеют меньший выбор, чем поодиночке; массы, по-видимому, не имеют выбора вообще. Человек, у которого есть семья, имеет меньший выбор, чем холостяк; у того, кто входит в какую-нибудь партию, меньше выбора, чем у его не принадлежащего ни к какой партии соседа.

Вымирание в моих глазах не является недостатком, — сказал ему я. — Древнегреческий язык вымер, так же как и латынь. Иврит был мертвым языком в течение двух тысяч лет. Все, кто сегодня жив, рано или поздно вымрут.

Я не выношу их гнусные рожи, их лживые глаза. Безжалостное стадо. Их фразы о справедливости слишком омерзительны, чтобы их упоминать. Пока был Сталин, они льстили и поклонялись ему, как идолу. Сейчас, когда этот хам Джугашвили мертв, они не оставят ни одного камня неперевернутым, пока не найдут нового Сталина. Рабам ну­жен хозяин.

Возмож­но, мозг изначально сконструирован так, что человек весьма искусен в отыскании чужих ошибок и по-детски наивен и слеп по отноше­нию к своим собственным.

я никогда не могла бы полюбить актера, который повторяет, как попугай, чужие слова. Я могу любить только че­ловека, который говорит собственные слова, пусть они даже будут лживыми или безумными.

Что произошло в Испании, мы никогда не узнаем. Сталин учредил там всеобъ­емлющую инквизицию. Они приезжали, что­бы воевать против фашизма, а их казнили собственные товарищи. Наши евреи всегда первые на линии огня. Они, видите ли, долж­ны освободить весь мир, не больше не мень­ше. В каждом еврее присутствует диббук Мессии.

Через два года мне исполнится пятьдесят, а я уже чувствовал себя стариком. Я пережил две мировые войны, вся моя семья была уничто­жена, женщины, с которыми я был близок, превратились в кучки пепла. Народ, о кото­ром я писал, был мертв. Я превратился в ис­копаемое давно вымершей эпохи. Когда мой редактор приглашал меня на литературный вечер, более молодые гости спрашивали: «Вы еще живы? Я думал, что...». И извинялись за свою ошибку.

Я не нуждаюсь в том, чтобы меня удерживали от греховности. Единственное, чего я хочу, чтобы я мог грешить, — пошутил Ле­он. — По крайней мере, я могу читать о том, как грешат другие. Мертвый не может делать даже этого.