Глазами маски

Квентин вошёл в квартиру и начал задумчиво:
- Вещи...
- Что «вещи»? - недовольно переспросил Хэпи.
Когда я любил, они стояли на том же месте. Я теперь не люблю, а они по-прежнему там стоят. Странно, не думаешь? Небеса и деревья, дома, улицы, дороги всё осталось нетронутым, ничего не коснулось изменение, только - моей души. Мир не замер, не вздохнул, не сделал сальто, он просто продолжил существовать, никак не отметив мою боль. Я теперь один. А моему миру нет до этого дела. - Квентин театрально сорвал с волос чёрную ленту.
Хэпи усмехнулся:

• Радуйся. Одиночество - это движущая сила. Ты думал, любовь - это движущая сила? Нет. Даже Бог сотворил мир от одного только одиночества. Ему стало тоскливо и скучно, и он создал людей. А теперь его люди от этого же одиночества сходят с ума. Ты заставляешь себя двигаться, идти куда- то, торопиться, всё оттого, что страшно боишься остаться один. - Хэпи немного помолчал, затем повторил тихо: - Одиночество - вот движущая сила мира.

Ощущения Квентина мало чем отличались от ощущений Гордаса. Гордас чувствовал то же отчаянное притворство и наигранность в поведении Солы, он сам был актёром, однако открыто признать этого Гордас не мог. Он и не признавал, пробуя время от времени рассмотреть в их отношениях настоящие чувства. Когда Сола выбрала его, Гордасу показалось, что он снял номер на небе, где-то в предместье рая, но потом, по прошествии времени, он уже входил туда, как к себе домой, не обращая особого внимания на окружающее райское убранство. Его ухаживание длилось ровно столько, сколько у всех заблуждающихся на этот счёт лиц - неверный, неправильный срок. То, что за любовью нужно ухаживать всю жизнь, Гордас знать не хотел. Его гордость теперь подпитывалась превосходством над Квентином, и этого ему было вполне достаточно для осознания себя счастливым.

- Вот-вот, - поддержал Квентин, чуть не провалившись сквозь землю от неуместности своих слов, к которым были примешаны робость и смущение. - Это чёрт знает что такое!

• Подобные слова у него выходили плохо, всегда неловко и тихо. Квентин знал, что они у него выходят именно так, но всё равно шёл время от времени наперекор своему естеству. Не то ради тренировки, не то для того лишь, чтоб раздразнить себя, и раздразнив, упиться собственным позором. Высказанные им мысли были поверхностными, неглубокими, не продуманными до конца, до корня, на это Квентину просто не хватало времени, которое бежало для него совершенно по иным часам, отличным от прочих. Мысли Квентина вообще редко группировались в выводы и приводили к поступкам, что приписывают взрослым людям. Всё в нём, сейчас даже больше, чем прежде, было разъединено и концентрировалось лишь в хаос, в один порыв, без направлений, причин и целей.

Куда бы Найт ни ехал, куда бы ни стремился, одно чувство неотвязно преследовало его, гналось за ним, поджидало на каждом углу. Это было ощущение плоскости мира. Найт никак не мог ощутить его глубины. Глубина представлялась ему неизведанной мерой. Единственное, что он воспринимал, - сплошную протяжённость, и её хотелось разорвать, проникнув куда-то дальше, за пределы, которые были повсюду. Одни пределы, границы, грани, хитро перетекающие в другие. С детства Найту было присуще странное виденье мира. С детства ему чудилось, что он именно тот, кто может разорвать, сломать и проникнуть, открыть что-то новое и забрать себе, безраздельно им овладев. Но он только мчался по всё той же плоскости и не мог ничего изменить. Неподвижные ночные глаза его смотрели вперёд, глаза цвета ночи.

Найт летел по ночным улицам, со свистом заглатывая воздух. Он ни о чём не думал, ничего не боялся. Никогда не слышавший собственного сердца, Найт вряд ли мог зафиксировать его скачок и тем самым определить момент своей смерти, потому Найту иногда казалось, что он уже мёртв, и, уже мёртвый, он продолжает лететь вперёд. Его неулыбающиеся губы были плотно сжаты. Дороги, улицы, овраги, и опять - дороги, бордюры, запрещённые полосы. Найт любил ночь за отсутствие людей, за её слепоту. Волосы его трепал ледяной ветер, и оттого они казались словно вставшими на дыбы.