Stoner

И вдруг, стоило ему произнести эти слова, и правда так стало: ничего особенного. Он мгновенно почувствовал, что высказал истину, что так оно и есть, и впервые за долгие месяцы ощутил, что на него не давит отчаяние, тяжесть которого он все это время не вполне сознавал. В легком опьянении, чуть ли не смеясь, он повторил:
— Ничего особенного не случилось.

Но, как бы плохи мы ни были, мы все-таки лучше тех, кто барахтается снаружи, в мирской грязи, лучше всей этой несчастной сволочи. Мы никому не причиняем вреда, мы говорим, что хотим, и получаем за это плату; если это не триумф основополагающих добродетелей, то нечто, черт возьми, довольно близкое к нему.

Я слишком умен для мира и не умею держать язык за зубами, а это болезнь, от которой нет лекарства. Поэтому я должен быть заперт в таком месте, где моя безответственность никому не повредит. — Он опять наклонился к ним и улыбнулся. — Каждый из нас — бедный Том, которому холодно.

Но вы оба ошибаетесь, — сказал он. — Это ни то ни другое, это приют или — как теперь говорят? — пансионат. Для немощных, престарелых, неудовлетворенных, для всяческих недотеп. Если взглянуть на нашу троицу — мы и есть университет.

Он мечтал о некой цельности, о некой беспримесной чистоте — а обрел компромисс и тысячи изматывающих мелочей обыденщины.

Учёба – это сама жизнь, а не средство, помогающее достичь некой жизненной цели.

You must remember what you are and what you have chosen to become, and the significance of what you are doing. There are wars and defeats and victories of the human race that are not military and that are not recorded in the annals of history. Remember that while you're trying to decide what to do.

The love of literature, of language, of the mystery of the mind and heart showing themselves in the minute, strange, and unexpected combinations of letters and words, in the blackest and coldest print—the love which he had hidden as if it were illicit and dangerous, he began to display, tentatively at first, and then boldly, and then proudly.

Недовольство было днями вежливого молчания, нежность была словом вежливой приязни.

в кабинете сидел сломленный человек, которому не суждено было вновь стать таким, каким он был.

Главное — разрушение нас самих, того, что мы делаем.

It was a passion neither of the mind nor of the flesh; rather, it was a force that comprehended them both, as if they were but the matter of love, its specific substance. To a woman or to a poem, it said simply: Look! I am alive.

...she was, as she had said, almost happy with her despair; she would live her days out quietly, drinking a little more, year by year, numbing herself against the nothingness her life had become. He was glad she had that, at least; he was grateful that she could drink.

...he knew it was a feeling compounded of emotions so deep and intense that they could not be acknowledged because they could not be lived with.

It was a triumph in a way, but one of which he always remained amusedly contemptuous, as if it were a victory won by boredom and indifference.

They revealed that knowledge by grammatical usage: they progressed from the perfect—"We have been happy, haven't we?"—to the past—"We were happy—happier than anyone, I think"—and at last came to the necessity of discourse.

They wanted only to be left alone, to be themselves; and, wanting this, they knew they would not be left alone and they suspected that they could not be themselves.

Oh, how proper we seem to ourselves when we have no reason to be improper!